С творчеством Алексея Толстого мы знакомимся еще в детстве, открывая книжку «Буратино», в подростковом возрасте читаем «Аэлиту» и «Гиперболоид инженера Гарина», а потом «Хождение по мукам» и «Петра Первого». Его называли «красным графом», с основаниями или без, отношение коллег-писателей к нему иногда было... сложным. После революции он уехал в эмиграцию, но не смог жить и творить без Родины, без своего читателя и в результате вернулся.
— Давайте для тех, кто не очень в курсе, расставим точки над «и». Писатели Лев Николаевич и Алексей Николаевич Толстые — не братья. Однако родственная связь между ними существует.
— Начать стоит с Петра Андреевича Толстого, который служил у Петра Первого начальником Тайной канцелярии, то есть был, по сути, кагэбэшником. Положил начало графской ветви рода Толстых. Его потомками по мужской линии являются писатели Алексей Николаевич и Лев Николаевич Толстые. Но был еще Алексей Константинович — он где-то в ветви Льва Николаевича, боковым отростком.
Толстые, к слову, весьма плодовиты. У Льва Николаевича было очень много детей. Некий Степан Толстой имел 12 или 13 детей, и все дали потомство. У моего дяди — семеро по лавкам, которые народили ему 17 или даже 20 внуков. У Тёмы Лебедева (сын писательницы Татьяны Толстой, правнук Алексея Николаевича) недавно родился 11-й ребенок.
— О том, что потомки Льва Николаевича регулярно собираются в Ясной Поляне, известно. А вот о слете внуков и правнуков Алексея Толстого не слышно.
— В прошлом году меня пригласили в Самару на открытие памятника Алексею Толстому. Монумент установили рядом с замечательным музеем деда. Там кто-то предложил собираться в Самаре. Было бы неплохо.
Я знаком с некоторыми потомками Льва Толстого: Александром, который живет в Париже, Степаном из Стокгольма. Наш клан в последние годы тоже очень разросся. У Алексея Николаевича было 12 нуков. Правнуков — более двух десятков. Я уже не пытаюсь сосчитать праправнуков. Раньше мы старались собираться по семейным, новогодним и другим праздникам. Но члены нашего рода расползлись по всему миру, и собрать их всех теперь крайне трудно. Некоторых я даже никогда не видел.
Долгое время никто из потомков Алексея Толстого никуда не уезжал, все получили образование тут. Но сейчас, например, одна моя двоюродная племянница живет в Америке, другая — в Эмиратах, третья — в Англии. В Чехии поселился двоюродный брат с семьей.
— А как было с дедом?
— Он просто убежал из голодного Петрограда. Вроде как на Украине больше еды, более сытно, можно прожить. На самом деле мысль была оказаться ближе к Черному морю. Обставили это как литературное турне.
В апреле 1919-го Алексей Николаевич с женой Натальей Васильевной, ее сыном от первого брака Федором, двухлетним Никитой (моим дядей) и няней Юленькой уехали в Одессу — якобы должны были давать концерты, читать лекции. Но, по-моему, ничего такого не было. Быстренько взяв билеты на пароход, они отправились в Константинополь. Не очень большое судно было заполнено исключительно русскими. Ехали самые разные люди: офицеры в большом количестве, ученые, побросавшие свои дома и квартиры. В банках все пропало, поэтому в чемоданах везли драгоценные камни, золото. По воспоминаниям бабушки, на том же пароходе уезжала бывшая смотрительница публичного дома с основными девушками — видимо, бездетными. Они по очереди держали на коленях моего двухлетнего дядю и успели полюбить его. Как и все, девушки отправлялись в неизвестность.
— Что, кроме золота и камней, брали с собой?
— Вечные ценности — любимые книги, фотографии, дневники, памятные вещи. То, что будет напоминать о Родине.
— Ехали с мыслью, что уже никогда не вернутся на Родину?
— Да. Два года в Петрограде были страшными, опасными. У деда это немного описано в романе «Сестры». По улицам ходили бандиты. Нападали, грабили, убивали. Была полная анархия. А главное — голод. Первые годы продразверстки — у крестьян все отнято, нового урожая практически нет.
— Судя по тому, что дед убежал, к революции он отнесся...
— Плохо, конечно. Никаких симпатий к большевикам не испытывал. Но надо было как-то выживать. Уехать-то уехали. А что там делать, в этой безызвестности? Если писать, то как? Что?
К тому времени в Европе уже жило очень много русских. В Париже целые кварталы были населены выходцами из нашей страны. Они остались до сих пор — 15-й, 16-й... Живя в России, ты не ценишь, что имеешь. Вокруг русский язык, тебя издают и читают по-русски. В литературном кафе можно вести полемику. И тоже на родном языке. Но попадаешь во Францию, и выясняется, что ты и твое творчество интересны разве что маленькой прослойке населения. Русские эмигранты оказались в изоляции. Конечно, они печатали газеты и журналы, писали, издавались. У Бунина, например, которого в Париже звали Жаном, все было неплохо: и публиковался, и Нобелевская премия помогала жить.
Дед же довольно быстро понял, как трудно быть русским писателем в нерусской стране. Написал в тот период довольно много. Но денег не было. И в Париже он перессорился со всем литературным окружением.
— Дневники остались?
— По-моему, он их вообще не вел.
— Интересно было бы узнать, какие мысли его посещали за границей.
— В Константинополе, наверное, никаких. Там была лишь трехнедельная остановка. И с деньгами было еще не так плохо. Бабушка даже на пароходе Carcovado, идущем из Константинополя в Марсель, от нечего делать села играть в покер. Рядом оказались русский полковник, хозяйка публичного дома... Получилось странно: бабушке пришел дамский покер — четыре дамы и джокер. Ее партнерше — каре тузов. Дама оказалась азартной, начала активно ставить, а бабушка закрывала, закрывала. Никто не понимал, что происходит, дед же чуть волосы на себе не рвал: «Туся, я застрелюсь!»
Когда игроки вскрылись, оказалось, бабушка выиграла довольно крупную сумму. И некоторое время в Париже семья жила на этот выигрыш.
— Прекрасный сюжет для кино!
— Притом — чистая правда! Моему дяде Федору было лет 14, он присутствовал там. Я слышал эту историю с его слов.
И раз уж мы заговорили об азартных играх, стоит вспомнить, что отец Алексея Толстого Николай Александрович, отдыхая в конце ХIХ века в Ницце, посещал шикарное казино «Круазетт». Приехал он во Францию из Самары, знал, как играть на бильярде, в карты. А о рулетке — удивительное дело — будто бы не ведал. Ему объяснили правила. Он пару раз поставил — что-то выиграл. И понеслось. Каждый день ходил в казино. Проиграл практически все. Даже отправил своему управляющему в Самару телеграмму: «Заложи поместье в Александровке и пришли мне чек».
— У Толстых просто генетическая страсть! Вы ведь тоже играете?
— Не так, как прадед. Поместье в Александровке я все-таки не заложил бы. В МГУ, когда учился на химфаке, мы с первого курса резались в карты. Но рулетка гораздо более рисковая. Чем меньше зависит от тебя, тем азартнее игра.
— Но бабушка-то какая бесстрашная! Впереди — эмиграция, неизвестность. Могла же и все проиграть...
— Это была замечательная женщина, очень образованная. Родилась в Москве в семье Крандиевских. Профессиональным писателем не была, но сочиняла стихи. Практически никому не показывала. А Бунину — осмелилась. И они ему понравились.
— Алексей Николаевич дружил с ним?
— Они были знакомы, конечно, но в Париже Бунин уже как будто отрицал Толстого. Можно сказать, считал Алексея Николаевича предателем. Хотя правильнее сказать, оценивал неоднозначно. В своем блестящем очерке «Третий Толстой» он дал потрясающую характеристику деду. В ней есть все: и восхищение талантом и самобытностью, и полное неприятие Толстого как человека совершенно беспринципного, прирастающего к любому режиму.
— У деда с Натальей Васильевной это ведь был не первый брак?
— Они познакомились в 1913-м то ли в Москве, то ли в Петербурге. Влюбились друг в друга. Но оба были несвободны. Она — замужем за известным адвокатом Федором Волькенштейном, у них растет сын. У него — гражданская жена Софья Исааковна Дымшиц, художница «Мира искусства», и дочь Марьяна... Тем не менее в 1914-м огонь любви вспыхнул с такой силой, что жизни порознь они себе уже не представляли. Хотя пожениться смогли только в 1917-м.
— А кем была бабушка, писавшая стихи для себя?
— Она, по-моему, никогда нигде не служила, но спустя годы стала печатать стихи, издавая небольшие сборники. Кстати, деду принадлежит фраза: «Какой я поэт?! Вот Туся — это да!» Он ведь тоже писал стихи. Бабушкины же в самом деле прекрасны.
Интересно, что, когда они только познакомились, она, прочтя несколько произведений Алексея Николаевича, сказала, ничуть не смущаясь: «Ну с такой фамилией можно было бы и получше!» Конечно же, с такой фамилией писать и публиковать что-либо было непросто. Но даже в тени великого Льва Алексей сумел стать выдающимся писателем, о чем свидетельствуют высказывания знаменитых литераторов первой половины ХХ ека.
— Лев Николаевич и Алексей Николаевич никогда не встречались?
— Они были современниками. Но Лев Николаевич умер в 1910-м, а Алексей Николаевич в это время, кажется, был во Франции с Дымшиц. Возможно, литературоведы и найдут цитаты деда о Льве Толстом, Алексей Николаевич, разумеется, читал его произведения. Тогда как Лев Николаевич вряд ли слышал что-то об однофамильце.
Когда дед с бабушкой были в эмиграции, он писал довольно много: «Сестры», «Детство Никиты», «Аэлита», «Граф Калиостро». И не только. Не все, правда, печаталось. Вот тогда в его сознании случился перелом. Алексей Николаевич стал понимать: происходит что-то не то. Ведь, кроме прочего, все должны были ругать советскую власть. И он вроде ругал...
— Первое время семья жила на деньги, которые бабушка выиграла на пароходе. А потом?
— Наталья Васильевна прошла с мужем все годы эмиграции. А это было не так просто. Иногда даже очень тяжело. Денег не было, ей приходилось брать у дам заказы на платья, которые она шила на «Зингере». Никакой шикарной парижской жизни! И помощи попросить неоткуда.
Вскоре эмигрантское сообщество поляризовалось. Более крайние, совсем не принимавшие коммунистическую Россию, остались в Париже. Возможно, они даже сотрудничали с теми, кто хотел учинить новый крестовый поход на СССР. А представители более умеренной ветви считали: да, все сложно, плохо, но надо пытаться наладить контакты и, может, найти общий язык с Родиной. Эти в основном обосновались в Берлине. Уехал туда в конце 1921-го и дед, рассорившись с парижской эмиграцией. Это был первый шаг на пути домой.
В Берлине вокруг газеты «Накануне» аккумулировалась та часть русских эмигрантов, которые смотрели в сторону новой, Советской России с надеждой на возвращение. Ведь пять лет прошло, большевизм никуда не исчез, советская власть везде установлена... Алексей Николаевич написал открытое письмо редактору «Накануне», что означало окончательный разрыв с белой эмиграцией.
Тогда Сталину нужен был маститый литератор, крупная фигура, «красный граф». Даже не знаю, кто придумал деду это прозвище. В России больших писателей практически не осталось, сплошные демьяны бедные. А Сталину нужно было показать, что у него есть выдающиеся художники, писатели, кинематографисты, которые дорожат Родиной. К тому же Толстой оказался довольно податливым человеком, хорошо понимающим, чего от него хочет власть. Его можно было использовать и для возвращения домой других крупных писателей. С Куприным у деда получилось. Бунина же и Алексею Николаевичу вытащить на Родину не удалось.
— Алексея Толстого ведь считали другом Сталина? Спустя несколько лет он выделил писателю флигель особняка на Спиридоновке, двухэтажную дачу в Барвихе. Да и вообще Толстой был на особом счету у советского руководства.
— Да, был другом Сталина, они часто встречались. Сталин любил произведения Алексея Толстого, намекал, что хорошо бы написать про Ивана Грозного. Мол, царя из-за картины Репина все считают детоубийцей, на самом деле же это был сильный лидер, который держал Россию в кулаке, поднял ее. Алексей Николаевич написал «Ивана Грозного». До этого был «Петр Первый». В угоду вождю Толстой сочинил и конъюнктурное произведение «Хлеб» («Оборона Царицына»).
Пользуясь дружбой со Сталиным, Алексей Николаевич писал многочисленные письма с просьбой освободить арестованных священников, писателей, актеров. Спустя много лет писательница Елена Жаринова довольно точно заметила: «Толстой понимал, что быть самим собой в этом мире можно, только если ты хочешь быть самоубийцей. А он собирался жить, писать, растить детей. И он нашел для себя выход — быть Буратино, который в воде не тонет».
— Как сам дед принял решение о возвращении?
— В открытом письме в газете «Накануне» он высказал мысль, что хотел бы вернуться, потому что понимает, что без российского читателя он писатель неполноценный. Чутьем большого художника он осознавал, что должен жить на Русской земле. Согласитесь, есть разница, читают тебя несколько сотен человек или миллионы.
Про политические взгляды Толстого спорили и спорят очень много. Тут коротко не скажешь. Полагаю, что желание Алексея Николаевича жить и писать в России было столь велико, что оно заставило продать душу дьяволу. Но это, конечно, примитивное объяснение. Все много сложнее.
В январе 1923-го дед первым отправился в Россию. Можно сказать, на разведку. Ему надо было точно знать, что ничего не случится. И только потом уже вызывать семью.
— Тогда же, в январе 1923-го, на свет появился ваш отец Дмитрий — последний сын Алексея Толстого.
— Он успел родиться в Берлине. А летом вся компания — бабушка с тремя детьми и няней — вернулась в Петроград. Отцу было полгода. Как самого младшего, его, конечно, баловали. Особенно мать. Дмитрий с раннего возраста проявил талант к музыке, Наталья Васильевна очень любила слушать, как он играет на рояле, радовалась его успехам. Даже посвятила Мите стихотворение:
Как формула вся жизнь продумана,
Как труп анатомом разъята.
Играет сын сонату Шумана,
Мою любимую когда-то...
Алексей Николаевич тоже занимался младшим сыном: рассказывал про эмигрантские путешествия, читал книги, присылал открытки из зарубежных поездок.
— Именно Наталья Васильевна стала прототипом Кати Булавиной в «Хождении по мукам», а вашему дяде Алексей Толстой посвятил «Детство Никиты».
— В этой повести он описал свое детство. Но, издавая ее в 1922 году, Алексей Николаевич сделал посвящение пятилетнему сыну Никите. В книге чувствуется огромное желание Толстого вернуться в Россию.
— Говорят, именно маленький Никита однажды в Берлине спросил: «Пап, а что такое сугроб?» После чего писатель решил вернуться.
— Этот эпизод перекочевывает из одних воспоминаний в другие. Да, толчком к возвращению он мог стать: ну невозможно, чтобы русский мальчик не знал, что такое снег. Вообще же это красивая легенда или, как сейчас сказали бы, мем. Как и то, что Айседора Дункан, увидев Никиту, упала перед ним на колени, потому что он напомнил ей погибшего сына.
— Как Россия, точнее, уже СССР, встретила Алексея Толстого? Наверняка ему что-то пообещали, чтобы вернулся?
— Думаю, не без того. Из Европы семья возвратилась в Петроград — в хорошую большую квартиру на Ждановской набережной напротив стадиона имени Ленина на Петроградской стороне. Сейчас на доме мемориальная доска. Спустя несколько лет все перебрались в Детское Село (теперь — Пушкин), где был придуман в том числе и «Буратино».
— В предисловии к книге написано, что автор много раз читал эту сказку, пересказывал своими словами и всякий раз добавлял новые детали. Мутная история!
— Сам дед говорил так: «В детстве я читал сказку Карло Коллоди». На самом деле в детстве сказки Коллоди не читал, потому что она была переведена позже, когда он уже стал взрослым. А итальянского Алексей Николаевич не знал.
В «Буратино» он использовал что-то из «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла. Дед публиковался в каком-то детском издании, а там как раз печатались отрывки из «Алисы». И схожие с Кэрроллом моменты у Толстого действительно есть: у обоих безумное чаепитие, животные вокруг Мальвины и Алисы, обе любят наводить порядок, облако в виде Чеширского кота, на которое лает Артемон... Дед явно вдохновлялся тем, что читал, и незаметно «забирал» понравившееся себе. При этом Мейерхольда он изобразил в виде Карабаса-Барабаса. Один плохо относился к актерам, другой — к куклам. Говорили, что режиссер, приходя в театр, клал на стол свой маузер. Толстой вручил в руки Карабасу плетку. Однако нос у Буратино не растет от вранья, как у Пиноккио. А папе Карло Толстой дал имя Карло Коллоди, автора «Пиноккио».
— Денис Дмитриевич, когда началась Великая Отечественная, вашему деду, Алексею Николаевичу Толстому, было 58 лет. На фронт он не попал, но обойти в творчестве тему войны не мог...
— Осенью 1941-го дед эвакуировался сначала на Волгу, под Горький, потом — в Ташкент. Туда же в 1942-м отправился через Куйбышев его младший сын (мой отец). В Ташкенте Алексей Николаевич много сочинял, участвовал в общественной жизни. В марте 1943-го опубликовал открытое письмо Сталину с просьбой отправить присужденную ему за «Хождение по мукам» Сталинскую премию — 100 тыс. руб. — на строительство танка. «Ваше желание будет исполнено», — ответил глава государства. Танк назвали «Грозным», он дошел с боями до Румынии, но дальше его следы затерялись.
В том же 1943-м, как только фронт откатился на Запад, дед вернулся в Москву. А когда наша армия освободила Ростов, Харьков и Кавказ, Алексея Толстого наряду с другими общественными деятелями (в списке были, например, Всеволод Вишневский, Илья Эренбург) включили в Комиссию по расследованию фашистских злодеяний на территории СССР. Нужно было провести расследование, показать его итоги всему миру, то есть честно написать, что творилось во время страшной войны на оккупированной территории.
Расследование велось не только с помощью документов: члены комиссии всё смотрели вживую — в Ростове, Новочеркасске и, если не ошибаюсь, в Харькове. Дед видел, как вешают гитлеровских приспешников. Как вскрывают могилы с телами младенцев. Ездил по концлагерям, присутствовал на допросах и судебных заседаниях, записывая показания свидетелей и родственников погибших. Это было как на Нюрнбергском процессе. Только он назывался Краснодарским.
Домой Алексей Николаевич возвращался подавленным и с черным лицом садился за стол — работал с документами, писал памфлеты, статьи, очерки, в том числе «Коричневый дурман» — о зверствах фашистов на Ставрополье. Всего за время войны дед подготовил шесть десятков публицистических материалов, создал знаменитый цикл «Рассказы Ивана Сударева», в котором лучший, на мой взгляд, — «Русский характер». Помните? Обгоревший в танке до неузнаваемости Егор Дремов после госпиталя приходит в дом к родителям и, чтобы не пугать их, представляется боевым товарищем Егора. Но чутье матери не обманешь. Она догадывается, что это ее сын... Спустя годы мой отец, композитор Дмитрий Толстой, сочинил на этот сюжет оперу.
Дед был из тех, кто легко подстраивается под обстоятельства. Он и папе когда-то говорил об этом — мол, иначе не выжить. К сожалению, я не застал деда. И теперь у меня часто спрашивают, какой вопрос я задал бы Алексею Толстому, будь такая возможность. Раньше я говорил: «Почему ты вернулся в Россию?» Хотелось бы услышать не слухи и версии, а его ответ. Но теперь мне интересно другое: «Как ты мог уйти от любимой жены, с которой пережил трудные и драматичные годы войны, к молодой, но абсолютно бездуховной женщине?»
— Бес в ребро?
— Не знаю. Она была хорошенькая. Но, если сравнивать с бабушкой, кроме внешности — проигрыш по всем позициям. Главное: она не любила Алексея Николаевича так фанатично, как моя бабушка... Вот как можно было все бросить, разорвать в один день?!
— Как же это случилось?
— Они жили в Детском Селе (в Доме Вуича на Пролетарской улице писатель провел несколько лет, скоро здесь должен открыться дом-музей А.Н. Толстого). Однажды бабушке надо было уехать на несколько дней в Ленинград (в квартире на Кронверкской улице шел ремонт), и она сказала деду: «Алеша, тебе нужен литературный секретарь, который будет вести твои дела, потому что у тебя не хватает времени. Ты пишешь, а нужно еще издавать произведения, сочинять пьесы для театра...» И привела в дом молодую женщину Людмилу Баршеву. Когда через пару недель бабушка вернулась, дед выдал ей странную литературную фразу: «Мы с Люсей вместе. И это не подлежит обсуждению».
Бабушка привела Людмилу, чтобы она помогала деду, а та прыгнула к нему в постель.
— Сейчас, подыскивая горничных и нянь, люди непременно пишут: «замужем, с детьми». Чтобы, не дай бог, чего не вышло...
— И тогда об этом думали. Опытные женщины не взяли бы хорошенькую молодую даму в дом. А бабушка просто не ожидала предательства. Верила в любовь, наверное. Все-таки 21 год вместе, двое сыновей: Никита и Дмитрий... Но ей было 47 лет, а Людмиле — 28.
— Можно назвать Алексея Толстого любвеобильным человеком?
— Скорее да, чем нет. Художнику всегда нужна муза. Моя бабушка была его музой 21 год.
В 1935 году состоялся развод с Натальей Васильевной Крандиевской. Алексей Николаевич женился на Людмиле. Все посвящения своих произведений, которые он прежде делал бабушке, теперь были переписаны: «Жене моей». А женой уже значилась Баршева.
Дед прожил с ней десять лет, последние четыре года — во флигеле бывшего особняка Рябушинского на Спиридоновке. С антикварными картинами, вазами, мебелью. Предметы интерьера он покупал сам, все-таки был лауреатом двух Сталинских премий (третью дали посмертно), депутатом Верховного Совета СССР, академиком РАН СССР и АПН РСФСР.
Денег было много, художественного вкуса — не очень. Но он так чувствовал: вроде картина хорошая, дай-ка куплю. Иногда угадывал.
— А где жила после развода Наталья Васильевна?
— Дом в Детском Селе пришлось сдать государству, все основные вещи — антикварную мебель, посуду и прочее — дед перевез в Москву. Но кое-что досталось моей бабушке Наташе. Она успела получить небольшую квартиру в Ленинграде на Кронверкской (Петроградская сторона), въехала туда с младшим Митей. И всю блокаду провела там. Но еще до войны, преданная и брошенная любимым человеком, испытывавшая чудовищный стресс, она возродилась как поэт и оставила потомкам блестящие строки. Лучшие из всех, что написаны ею. Например, такие:
Люби другую, с ней дели
Труды высокие и чувства,
Ее тщеславье утоли
Великолепием искусства.
Пускай избранница несет
Почетный груз твоих забот:
И суеты столпотворенье,
И праздников водоворот,
И отдых твой, и вдохновенье,
Пусть все своим она зовет.
Но если ночью иль во сне
Взалкает память обо мне
Предосудительно и больно,
И сиротеющим плечом
Ища плечо мое, невольно
Ты вздрогнешь, — милый, мне довольно,
Я не жалею ни о чем!
Стихи выходили сборниками, и сейчас мы с двоюродной сестрой Таней Толстой мечтаем издать полный том стихов бабушки. Все-таки она много написала. Есть и воспоминания.
А вот дед, я считаю, после женитьбы на Людмиле не сочинил ничего стоящего. Все шедевры вышли из-под его пера раньше. Даже «Золотой ключик, или Приключения Буратино», хотя сказка и была опубликована в 1936-м... Переехав в Москву, Алексей Николаевич начал встречаться с членами правительства, чиновниками, выступать на съездах. Музе все это, видимо, было неинтересно, и она перестала посещать писателя. Вспомним Пушкина: «Служенье муз не терпит суеты».
— Когда не стало Алексея Николаевича, разгорелась битва за наследство?
— К тому времени у всех все было. Старший сын Никита обитал с супругой в комнате на Петроградской стороне. Был женат Федор. Мой отец Дмитрий состоял в первом браке. Бабушка жила в своей квартире в Ленинграде.
— После развода с ней Алексей Николаевич не прекратил общения с детьми? Молодая жена могла быть против, как это нередко бывает.
— Может, Людмила и препятствовала, но Алексей Николаевич со всеми общался, помогал, несмотря на то что не все дети приняли его последнюю жену. Мой отец, бывая в Москве, непременно заходил к Алексею Николаевичу на Спиридоновку, даже привозил к нему свою первую супругу. Хотя, конечно, общались они уже меньше.
До этого, в 1941-м, обеспокоенная бабушка сама ездила к Алексею Николаевичу: «Митю могут отправить на фронт...» Зрение у моего отца было минус 12 или минус 16, он практически ничего не видел, но бабушка все равно боялась. Просила бывшего мужа утрясти этот вопрос. Потом отправила Митю в эвакуацию в Ташкент: «Поезжай, там папа». А сама всю блокаду прожила в Ленинграде — от и до. И такой у нее поэтический блокадный цикл получился!.. Потрясающие стихи! Сейчас их начали везде публиковать, а во время войны бабушка не попала в фокус внимания, как Ольга Берггольц или Вера Инбер.
— Как же она одна выживала?
— Очень тяжело. 125 граммов хлеба по карточке иждивенца, голод, холод... Пока сын Митя с дистрофией не уехал по Дороге жизни, они вдвоем обитали в коммуналке огромного дома Бенуа на Каменноостровском. Комнат было несколько, но из-за экономии тепла ютились в одной.
Однажды, поднимаясь по черной лестнице домой, они через открытую дверь квартиры председателя Ленгорисполкома Попкова увидели засохшую белую булку в мусорном ведре. Мой будущий отец бросился было к нему. Но Наталья Васильевна одернула его: «Будем гордыми». И это в то время, когда она писала стихи: «В кухне крыса пляшет с голоду» и «Я не покину город мой».
— Дед ушел из жизни задолго до вашего рождения, а бабушку вы застали.
— Она умерла, когда мне было пять лет. В квартире на набережной Черной речки.
Этот дом построили в 1959 году (я появился на свет годом ранее), отец получил здесь четырехкомнатную квартиру, но, чтобы въехать в нее, каждый из будущих жильцов (папа, мама, бабушка по маминой линии вместе с моей старшей сестрой, Наталья Васильевна) должен был сдать свои прежние «метры». Так к нам попали вещи Алексея Толстого: картины, мебель, кое-что из посуды.
Наталья Васильевна занимала центральную комнату, где сейчас гостиная. Помню я бабушку совсем плохо. Она была уже абсолютно слепая, с диабетом, но все равно привечала меня, какие-то игры устраивала.
— Остался в квартире и рояль, на котором играл ваш отец Дмитрий Алексеевич. Он ведь первый композитор среди Толстых?
— Да, до него вроде не было музыкантов. Бабушка Наташа, сама обладавшая хорошим слухом, с шести лет учила Митю нотной грамоте, отдала в музыкальную школу. Необычайно одаренный, отец очень рано начал сочинять. А вот у Алексея Николаевича слуха не было. Вообще самарские Толстые не очень музыкальные. Из потомков писателя только мой брат Николай (от первого брака отца) еще выбрал композиторскую дорогу.
— Как вам, внуку писателя и сыну композитора, живется с фамилией Толстой?
— Ну с другой-то я не жил. И золотой молодежью, к слову, не был. Понимаете... Сначала, может, и возникает всплеск интереса к твоей персоне. Но если ты ведешь себя нормально, ровно, все привыкают. Мне же в детстве хотелось быть Волковым — фамилия казалась красивой.
Читать я учился по книжке «Буратино», позже прочел «Петра», а любимое произведение — «Хождение по мукам». Еще очень люблю повесть «Похождения Невзорова, или Ибикус», «Гадюку», «Русский характер». А вот экранизации мне не нравятся.
Дома у нас всегда висели портреты, мне регулярно напоминали: «Это бабушка Наташа и дедушка Алеша». На Спиридоновке я бывал еще до того, как флигель особняка стал музеем. Хорошо помню кабинет деда, его стол, гостиную с горящим камином. Домой к нам приезжала создатель и первый директор музея А.Н. Толстого в Куйбышеве Маргарита Лимарова. А сейчас директор этого музея Михаил Перепелкин. Тоже у нас бывает.
Отец часто «работал» сыном писателя, выступая перед школьниками. Написал мемуары «Для чего все это было». Приглашали его и в Пушкин, где все пропитано духом Алексея Толстого. Не из книг, а именно из воспоминаний отца, тети Марьяны, дядюшек Никиты и Фефы я больше всего узнал о своем деде. Впрочем, по-моему, лучший биограф деда — Алексей Варламов.
К слову, я был хорошо знаком с жившими во Франции детьми брата Алексея Толстого Мстислава Николаевича — Александром и Ольгой. Ольга до сих пор живет в городке Перигё. А Александр умер несколько лет назад и до конца дней скептически относился как к писательскому дару Алексея Толстого, так и к его графскому происхождению.
— Среди потомков Алексея Толстого — литературовед, писательница, хирург-панкреатолог, доктор физико-математических наук, ваш отец был композитором. А вы ушли в химию...
— Меня еще в ранней юности заинтересовала наука — сначала математика, потом физика. Но я выбрал химию: понравилось ее положение между точными и естественными науками. Как говорят, математика и физика — это науки, а химия и биология — науки и еще немного искусства. После МГУ я работал в разных НИИ, защитил диссертацию и до сих пор работаю в Радиевом институте имени Хлопина в Санкт-Петербурге.
— В этом году исполнилось 80 лет со дня смерти Алексея Толстого. Ему было 62, он любил жизнь, женщин, хорошие напитки и вкусную еду. К тому же приближалась Великая Победа...
— Да, оставалось меньше трех месяцев. К сожалению, сгубила деда работа в Комиссии по расследованию фашистских злодеяний. Стресс был чудовищным. А он, как известно, провоцирует онкологию. Тем более что у деда были слабые легкие — он всю жизнь курил трубку. Там и прорвало. Эмфизема легких. Рак развивался весь 1944 год. У деда были лучшие больницы, санатории, в том числе в Барвихе. Но ничего не помогло.
— Он знал о диагнозе?
— Полагаю, да. Но, по-моему, даже не задумывался о том, что умирает. Разговоры были: «Вот встану... пойду... сделаю...» Как будто ему и в голову не приходило, что с ним может что-то случиться.
Подпишись на наш канал в Telegram