«Хочется успеть все увидеть, узнать и попробовать. Это же огромное счастье — уставать от любимого дела, о котором мечтал. Приятная, правильная усталость, если ты действительно на своем месте и фанатик».
— Дарья, поделюсь воспоминанием: делала интервью с артисткой Театра Моссовета. Она назвала уважаемых актрис, которые по-доброму к ней отнеслись, когда та пришла в труппу, а потом вычеркнула их фамилии, хотя почти все они к тому времени уже ушли. Поэтому, когда в утреннем шоу Первого канала вы рассказали, как, прочитав сценарий «В парке Чаир», бросились звонить Любови Константиновой, потому что, по вашему мнению, ей подходила одна из главных ролей, я была ошарашена: такого не бывает! Вы меня просто покорили. Обычно актерам свойственна профессиональная ревность.
— Профессиональная ревность у меня тоже имеется. Но не в этом случае: с Любой мы учились на одном курсе в Школе-студии МХАТ, делили комнату в общежитии, миллион часов провели в обсуждениях и мечтах. Я хочу, чтобы у моих друзей были классные роли. И когда Люба мне ответила, что ее буквально вчера утвердили уже на эту роль, я поняла, что это судьба! Мы должны хулиганить там вместе!
— Сериал прошел с большим успехом. Что происходило на съемках?
— Да, очень приятно, что он нашел своего зрителя и люди делятся впечатлениями в личных сообщениях нам. На съемках происходило счастье: там собрались Соня Синицына, Саша Югов, Федя Федотов, Саша Лупашко, Сережа Волков и, конечно, наш режиссер Сергей Коротаев, который управлял всем этим ансамблем молодых и задорных.
— Как готовились к роли? Как подбирали одежду? В исторических фильмах важно, чтобы и среда была аутентичной.
— Конечно, актеры сами ничего себе не подбирают, это все придумывается командой художников по костюму, по гриму, режиссером. Ты можешь только предложить, и счастье, если тебя поддержат. Вот, например, мы придумали изменить цвет глаз моей героини с помощью светлых линз. С каждым новым этапом ее жизни глаза темнеют — и так до моего настоящего цвета. Этого, конечно, никто никогда не заметит, но для меня радостная придумка. А вообще, я сейчас хочу роль со сложнейшим пластическим гримом, может, сказку какую-то.
— Кому-то везет родиться в семье народных артистов, поэтому другого пути, кроме кино- или театральной карьеры, такой человек не рассматривает. Другая история, когда родители не имеют отношения к творчеству. Чем занимаются ваши папа и мама? Как вы пришли к мысли посвятить себя актерской профессии?
— Ну конечно, в следующий раз я планирую родиться в семье из первого варианта. Я уже договорилась. (Смеется.) У меня есть какое-то искаженное представление, что там только и разговоров, что о профессии. Обязательно за круглым столом под абажуром и всей семьей. Хотя не думаю, что всю жизнь соответствовать — это легко. А когда мне в моей реальности особенно остро не хватает таких посиделок и обмена, то я читаю мемуары актеров. Сейчас это «Письма сыну» Евгения Леонова.
А если серьезно, мне кажется, я с детства понимала, что буду артисткой. И родители понимали. Когда возвращались уставшие с работы, дома их ждал моноспектакль, который они вынуждены были смотреть. Материал серьезнейший — я разыгрывала фильмы, которые у меня были на кассетах: «Буратино», «Красная Шапочка», «Варвара-краса, длинная коса». Это все выучивалось наизусть, и я была сразу за всех персонажей, а все коробки, тряпки, находившиеся в квартире, использовались как декорации. Если смотрели мою постановку нерадостно, невовлеченно, я чувствовала, что теряю внимание зала, и расстраивалась. Кажется, в тот момент появились мои первые актерские зажимы. В общем, родители неосознанно сделали все, чтобы я стала актрисой: отвели меня сразу на все кружки — фигурное катание, бальные танцы, рисование, клоунада и пантомима, театральная студия ТЮТ, а еще в музыкальную школу на фортепиано, мандолину, домру, оркестр... Плюс щепотка одиночества — и вуаля! Выбор профессии очевиден.
— То есть у вас было такое классическое, правильное детство петербургской девочки — с походами на балет, бальными танцами и Эрмитажем по выходным, абсолютно рафинированная картинка? Или за этим благополучным фасадом скрывалась совсем другая реальность?
— Скрывалась, да еще какая! Весь Петербург выветривался, когда каждое лето меня «ссылали» в деревню к бабушке, и там начиналась абсолютно другая, первобытная жизнь. Коровы, козы, поросята, куры, гуси... и огород! Полоть его — это был мой личный ад. Весь день торчишь носом вниз, спина ноет, и в какой-то момент забываешь, что ты человек прямоходящий. Но тут же — ать! — сорвал помидор с куста, он еще влажный, пыльный, и прямо там, на солнцепеке, сожрал. Или заберешься на дерево, грезишь, поешь, вишню горстями в рот кидаешь — и вдруг крики: «Дарька! Пойдем мед собирать!» или «Беги сюда, коза убежала, надо ловить!», «Пойдешь с пастухами в горы коров пасти!» Воды натаскай, сено раскидай, поросятам еды дай! Сплошные «Любовь и голуби», ни секунды покоя. Слава богу, в этой деревне была библиотека, а там — непонятно откуда взявшаяся книжка Сары Бернар «Моя двойная жизнь». За лето я успевала искренне соскучиться по школе, Петербургу и балету «Жизель».
Я это все умею, знаю, но тщательно скрываю — исключительно из соображений безопасности, чтобы никто никогда в жизни больше не заставил меня опять этим заниматься. (Смеется.) Да, я прекрасно знаю цену физическому труду, но, если честно, это не совсем мое. Я рафинированная городская штучка, что вы! (Смеется.) Только если для какой-то роли придется достать эти навыки — с удовольствием, я готова. В целом так себя тогда и утешала: «Ничего-ничего, все пригодится для ролей, все в актерский сундучок складываю!»
— Мечта о сцене как лучшее лекарство от грядок — это прекрасный образ! Как готовились к поступлению в вуз, кто помогал с программой?
— Да сама готовилась, на ощупь, так сказать. Конечно, в интернете есть масса «вредных советов», что и как надо читать на вступительных экзаменах, но я бы не рекомендовала прислушиваться к ним. Ужасно, когда ты приходишь поступать и каждая вторая начинает: «Аксинья взметнула юбками и грудью поперла...» А я решила выпендриться и взяла из «Тихого Дона» кусок, где Дарья признается, что заболела дурной болезнью и идет топиться.
Что точно надо сделать перед поступлением — это получше узнать, кто именно из мастеров набирает, посмотреть записи спектаклей этого режиссера, чтобы иметь представление, какой у него вкус и видение театра.
— Звучит как план профессионала. А вот если вспомнить первые личные впечатления? Какой была первая встреча со столицей? Все-таки Петербург и Москва очень разные города.
— Первый раз приезжаешь в Москву с такой верой в себя, в чудо и то, что все получится. В 6 утра сходишь с поезда, город пустой, людей нет, машины поливают тротуары, май, все цветет, жара, солнце. И все такое грандиозное, масштабное, светлое: широкие проспекты, сталинские высотки. И думаешь: «Ух, Москва! Как тебя покорять-то? Сейчас бы только поступить, а дальше все пойдет как по маслу. Как я приду, как они увидят мой талант, как все сразу рухнут, спросят: «Где ты была раньше, как мы могли без тебя обходиться?!»
Конечно, по маслу дальше ничего не пошло. С первого раза я не поступила.
— Многие известные артисты неоднократно штурмовали творческие вузы. Как пережить разочарование, когда с первого раза не получилось?
— Ой не знаю. Это уже актерский навык — умение выдерживать «нет». Формируется годами. (Смеется.) В моменте это конечно трагедия, катастрофа, очень больно, кажется, все рухнуло, дальше жизнь не имеет смысла. И все говорят: «Не расстраивайся, все еще будет!» Да как же не расстраиваться и вернуться домой с разбитыми мечтами? Иногда стоит просто понять, что система такова, что нужно отыскать своего мастера, дождаться человека, который в тебе что-то разглядит. Это требует времени.
— А как этот период — год — проходил у вас?
— Великолепно! Я вернулась в Петербург и устроилась работать реквизитором в Театр имени Ленсовета. Мне хотелось быть причастной к театральному миру с любой стороны. В это время там был главным режиссером Юрий Николаевич Бутусов, и я пропала, влюбилась! Мне 18 лет, я общаюсь с настоящими артистами, большими режиссерами, каждый день бегу в театр, наблюдаю, подглядываю, как они репетируют и играют, а мне еще деньги платят — ну это же мечта! А кроме того, были спектакли, где требовалось как реквизитору выходить на сцену прямо во время действия и на глазах у всего зала менять чашки, тарелки, а не в антракте, как обычно. Я носилась по театру, делала все, что надо и не надо, меня было не остановить, и всем говорила: «Да, да, я буду актрисой тоже!» Конечно, со стороны выглядела достаточно безумной, но счастливой. Дима Лысенков до сих пор надо мной смеется, когда мы с ним встречаемся сейчас уже в работе. Так что для меня этот год непоступления был не про переждать, а очень даже про прикоснуться к прекрасному.
— В итоге вы учились в Школе-студии МХАТ у Виктора Рыжакова.
— Да, и когда на конкурсе в Школе-студии Олег Павлович Табаков сказал мне: «Что-то засиделись вы в абитуриентках, Дарья!» — я тут же мысленно умерла от счастья.
А дальше суровые будни в театральном называются «выживи и не перехоти». Сначала мешает собственное представление о театре — страдания, экзальтация, запах кулис и прочая ерунда, и это все надо выветривать из себя. Собственно, чем и занимались наши прекрасные педагоги. А потом наложилась личная история: когда я училась на первом курсе, у меня погиб отец и пришлось резко повзрослеть. Но надо было держаться!
На тебя обрушивается такой поток информации, расписание плотное, не успеваешь ничего. И все же в этом-то и драйв: ты осознаешь, что наконец попал в ту реальность, к которой так отчаянно рвался, поэтому на отдых просто жалко тратить время. Я была такой Гермионой Грейнджер из «Гарри Поттера»: отличница, которая все читала, все знает, все смотрела, но при этом оставалась хулиганкой, успевала и приключения найти, и погулять, посплетничать, помечтать, поплакать, но в 9 утра обязательно сидела на занятиях.
— Слышала, что только Райкин начинал занятия в 9:00.
— Нет-нет, в 9:30 у нас было актерское мастерство. И к такому жизнь тебя не готовила. Невозможно пересказать, что именно происходит в театральном институте, это лучше один раз испытать. И это счастье!
Вот такой ритм жизни я обожаю. Может, жить осталось два понедельника. Хочется успеть все увидеть, узнать и попробовать. Это же огромное счастье — уставать от любимого дела, о котором мечтал. Приятная, правильная усталость, если ты действительно на своем месте и фанатик.
— Ну а дальше показывались в какие-то театры?
— Показывалась в несколько, но на автомате. Тогда у меня не было желания служить в театре. Труппа казалась мне рабством, пленом: тебя не видят, не слышат. Обязательно заставят играть какую-нибудь неинтересную ерунду — дерево, белку, и так 40 лет подряд, и отказаться нельзя. Может, поэтому меня никуда и не взяли.
Но я не очень расстроилась, вернулась домой, в Петербург, и в этот момент меня позвали на кастинг к молодому неизвестному режиссеру, который собирался снимать фильм «Теснота». Так в моей жизни появилось кино.
— Вы выглядите на экране не такой красоткой, как сейчас. Легко было с этим согласиться?
— Расценю это как комплимент, спасибо. Не могу утверждать, что меня специально делали некрасивой, да и роль про другое. Мне немножко покрасили волосы и попросили не включать женские флюиды. К счастью, я умею легко переключаться с пацанкости на женственность и обратно.
— За роль в «Тесноте» вы получили несколько актерских наград на кинофестивалях, номинации на кинопремии. Пресса была очень доброжелательна к картине.
— Да, это правда. Но мне тогда было не до наград, это оказался мой самый страшный и болезненный опыт просмотра кино. «Теснота» — мой кинодебют и сразу главная роль. Тогда я была из той категории людей, кто не выносит свой голос в записи и просит срочно все выключить. А впервые я увидела фильм на Каннском кинофестивале. Представьте, как это! Сижу в зале красивая, вся восторженная от происходящего вокруг, болтаю с Колином Фарреллом, рядом миллион известных людей, которых раньше видела только по телевизору, и тут не то что на большом, на огромадном экране начинается показ.
— И наверное, в этот момент не смотришь фильм отстраненно, как обычный зритель, тебя не удивить сюжетом и чем там все дело закончится?
— Вот именно! Ты смотришь на себя — впервые! И так долго! И так близко! У меня было ощущение уязвимости, беззащитности, оголенности перед всеми! И уже никуда не денешься. И эта пытка длилась и длилась и не собиралась заканчиваться. Я действительно думала, что умру от стресса прямо сегодня, прямо в этом зале. А еще параллельно мысли: «Дорогой мой режиссер, а почему ты взял этот дубль, а не другой? Там же лучше было, я помню. О боже, надо срочно попросить все переснять, я сейчас это сыграю уже по-другому, я все поняла, за что вы меня сейчас так мучите?» И когда вдруг стали шептаться, что Ума Турман выбежала из зала в истерике, я, естественно, не удивилась и все приняла на свой счет. Хотя там была другая причина.
— Вы действительно испытывали такие эмоции? Почему?
— Понимаете, в театральных институтах нас не учат работать в кино, существовать перед камерой и адекватно воспринимать себя на экране. Даже не себя, а персонажа — с дистанцией. И этому уже ты научаешься сам, со временем, на своих ошибках. Как агрессивно учат плавать — выкинули на центр реки, и плыви! Может быть, сейчас в вузах что-то изменилось?
— Тем не менее с тех пор вы снялись всего в двух десятках фильмов, это не так много, как могло бы быть. Что должно быть в проекте, чтобы вы сказали да?
— Мне проще сказать, чего там быть не должно. (Смеется.) А так я еще столько жанров не пробовала! Присылайте сценарии смелее! Сейчас мечтаю о мюзикле в кино. Хочется попробовать совершенно не бытовой способ существования.
— Должна отметить, что вам везло с режиссерами. У Бориса Хлебникова вы снимались в сериале «Шторм», у Павла Мирзоева в «Блондинке», у Сергея Мокрицкого в «Первом Оскаре», у Оксаны Карас в фильмах «Выше неба» и «Доктор Лиза», у Ксении Зуевой в «Сказках Пушкина».
— Это правда, я очень везучая. Мне везет соприкасаться с масштабными личностями по жизни. А когда с ними случаются совпадения не только творческие, но и человеческие, это праздник. Слышала такое мнение, что режиссеры меня побаиваются. Тю! Наверное, те, кто со мной еще не работал.
— А если возникает конфликтная ситуация, когда вас не слышат, как в этом случае поступаете? Уходите с площадки?
— Нет, такого у меня еще никогда не было. Единственное, я отведу режиссера в сторону и попрошу поговорить со мной спокойно, объяснить, что происходит и почему. Ну могу позвонить агенту и пожаловаться.
— Сегодня вы играете в Театре на Бронной. Как познакомились с его художественным руководителем Константином Богомоловым, как получили приглашение?
— Первый раз мы по-настоящему столкнулись на пробах в сериал «Хороший человек», который Константин Юрьевич снимал как режиссер. Начали разговаривать про книжки, он мне что-то сказал, спровоцировал, я сразу зажглась — ну как обычно. В общем, скажем пафосно: у меня был один-единственный съемочный день у Богомолова, который перевернул всю мою жизнь. Я правда так чувствую.
Проходит много лет, я пишу Константину Юрьевичу: «Хочу работать с вами, что делать, когда у вас показы в театре?» Он отвечает: «Приходите, поговорим». И вот я уже два года в труппе Театра на Бронной.
— Хочется подробностей о том, как создавался спектакль «Смерть Тузенбаха, или Подлинная история Ольги, Ирины и Маши». Действие происходит в 1944 году в Эстонии, а кроме того, в новой трактовке чеховских «Трех сестер» старшая Ольга, которую вы играете, превратилась в мать младших.
— Как создавался спектакль? О, это сложноописуемый процесс. Из внешних вызовов то, что персонажи говорят на трех языках — русском, немецком и эстонском. И у нас были в театре уроки с педагогами. Мало все это выучить, понимать, правильно произносить — главное, с легкостью, будто владеешь с рождения! А Ольга? Один зритель после спектакля мне написал отзыв: «Какая красивая, хитрая, жестокая, умная, коварная женщина. Прямо как то время». Ну вот и ответ. Все, что у меня имеется из личного жизненного опыта на тему «выжить любой ценой» и «внутренние компромиссы», — все пригождается в этой роли. Пройти ад и вернуться — достаточно терапевтично получается. А остальное интуитивно нащупываю и слушаюсь режиссера.
— Сам Богомолов великолепно играет в этом спектакле двух персонажей.
— Что вы! Играть в составе с Константином Юрьевичем — это такое актерское наслаждение! Правда, за спектакль можно поседеть от стресса. Но зато невероятно интересно, свободно и азартно.
— Есть какие-то творческие планы, о которых можно рассказать?
— Ничего не расскажу. Все секрет.
— В «Блондинке» режиссер Павел Мирзоев поднял сложнейшую тему. Время от времени раздаются голоса законодателей, считающих, что главное призвание современной женщины — рожать детей. Вы же рассказали о противоположном: женщина вправе распорядиться своей судьбой так, как считает нужным.
— О, вы это увидели в фильме? Интересно как. Для меня эта история про другое — как человеку может быть сложно с самим собой. Про ощущение неуместности себя и невписываемости. Когда кажется, что все уже давно понимают, как жить и что делать, как правильно и как надо, а ты — в данном случае моя героиня Ира — еще мыкаешься, носишься, пусть и наивно. И как правило, этот слом происходит именно от любовно-амурной истории, как у персонажей Иры и Льва. И вроде мы все хотим встретить человека, с которым безопасно показать себя слабым и уязвимым, хотим быть увиденными по-настоящему. Но обиднее, когда этот человек не выдерживает твое «слишком»: слишком сложно, слишком глубоко, слишком ярко, слишком громко, слишком масштабно.
И теряются все опоры, спасать больше нечего, рушится все, расстается, исчезает, уходит. Тотальная пустота и одиночество. Чужие подсказки не работают. Вот тут и начинается настоящий поиск себя и ответа на вопрос: «А я-то как хочу?» А дальше хеппи-энд — моя любимая сцена фильма под музыку Петра Налича, очищающая поездка на велосипеде под дождем. И я уверена, что выдать себе разрешение быть собой могут все — и женщины, и мужчины. Даже правильнее назвать это «роскошью быть собой».
— А что для вас входит в это понятие «быть собой»?
— Отстать от себя — глобально. И от других. Если вы сейчас еще спросите, что для меня значит любовь...
— Даша, а что для вас значит любовь?
— Во-первых, спасибо за вопрос... (Смеется.) Я отвечу вам красивой цитатой Рильке: «Любовь — это когда два одиночества приветствуют друг друга, соприкасаются и защищают друг друга». Я бы еще добавила «уважают и любуются»
— Как вы проводите свободное время?
— Стараюсь радоваться жизни. Влипаю в истории. Ужинаю в красивых ресторанах. Танцую. Обожаю гостей и шумные застолья. Но и побыть одной дома в тишине мне необходимо. Очень нравится ходить на парусных яхтах. Ой, со мной можно все, я почти все люблю. Мне интересно с собой и миром. Скучно бывает только плохое кино смотреть.
А вообще мое самое любимое занятие — сидеть на балконе и наблюдать за людьми, разгадывать их, фантазировать и придумывать, кто они, куда идут и почему такие. Если бы мне еще платили за это, то я была бы самой богатой и самой счастливой.
Эта игра осталась со мной со времен института как упражнение «наблюдение за людьми». И недавно ко мне в метро подошли ребята и так бодро сказали: «Мы студенты театрального вуза, наблюдали за вами и придумали вам профессию и биографию. А кто вы на самом деле?» И я думаю: «Да ладно! Меня моим же оружием!»
— Остались ли у вас какие-то нереализованные мечты?
— Что вы, их очень-очень много! Все только начинается, надеюсь. А еще я посматриваю в сторону режиссуры, но мне не хватает решимости, смелости, волшебного пенделя, чтобы начать действовать. Очень страшно. А с другой стороны, я так же опасалась идти в труппу театра. Но рискнула, попробовала и оказалась абсолютно счастлива.
Недавно мы с другом написали пилот сериала, надеюсь, найдем продюсеров и двинемся дальше. История классная, и хочется ее рассказать миру.
— Я вам желаю, чтобы все задуманное исполнилось так, как вы это запланировали.
— Спасибо. Но знаете, я уже поняла: планировать жизнь бессмысленно, она всегда шире и непредсказуемее любых планов. Я просто доверяюсь. Но мое сегодняшнее человеческое и профессиональное счастье — это не случайность. Да, приходится преодолевать, терпеть, выгрызать, ошибаться, падать, но делать это с улыбкой и играючи.
Беседовала Марина Порк
Подпишись на наш канал в Telegram