Недавно наше кино потеряло прекрасного актера, которого зрители любят за фильмы «Ошибка резидента», «Хождение по мукам», «Освобождение». Он был обладателем по-настоящему аристократической красоты (тому подтверждение — тотальная любовь советских женщин) и яркого таланта. А ведь Ножкин отказался от роли Жеглова в «Месте встречи» и Кольцова в «Адъютанте его превосходительства»! Удивительно, но Михаил Иванович к тому же написал такие знаменитые песни, как «Последняя электричка», «Последний бой» и даже «А на кладбище все спокойненько». Невероятный талант...
— Михаил Иванович, прошло более полувека, а телеканалы и сегодня показывают «Ошибку резидента» — фильм, в котором вы, без преувеличения, сыграли свою звездную роль. Есть объяснение, почему картина не устарела и сегодня?
— Конечно. Она о человеке, который беззаветно служил Родине, рисковал жизнью, становясь нелегалом. Для моего героя контрразведчика Павла Синицына (для вербовавших его людей из иностранной спецслужбы — Бекаса) слово «патриотизм» было не пустым звуком. Интерес к такому герою не пропадет никогда. Кроме того, у фильма захватывающий детективный сюжет. Даже не верится, что эта история один в один имела место в реальной жизни. А у Бекаса существовал реальный прототип. Я встречался с тем офицером из наших спецслужб, знал, кого играл.
Сегодня никого не удивишь детектором лжи, он стал «героем» многих телевизионных ток-шоу. Но впервые на экране полиграф появился в «Ошибке резидента». Правда, эпизод, в котором Бекас проходит проверку на полиграфе, пришлось переснимать. Наши консультанты — офицеры советских спецслужб — забраковали снятый нами материал. Они, и не только они, как оказалось, внимательно отсматривали все, что мы снимали. Посмотрели и вынесли вердикт: «Нас засмеют разведки всего мира. Какой же это полиграф!» Так мы узнали, что даже самые невзрачные шпионские фильмы попадают в поле зрения мировых разведывательных служб, нередко те черпают из кино полезную разведывательную информацию.
Декораторы превратили в подобие полиграфа небольшой кабинетный рояль, прикрыли его блоком с кнопками, пропустили провода, оснастили какими-то рычагами, а консультанты принесли на съемки настоящий аппарат. Так что я реально проходил проверку на детекторе лжи.
— Справились?
— Не поверите, прошел тестирование с первого раза. Наши консультанты были поражены, сказали: «Можешь служить в разведке». А вся процедура была показана на экране настолько точно, что, как я потом слышал, этот эпизод стал учебным пособием для курсантов спецшкол. Так они учились проходить полиграф. Разведчик должен так настроиться, собраться, привести себя во взвинченное состояние, что стрелка аппарата начнет скакать и уже ни один самый квалифицированный специалист-полиграфолог не определит со стопроцентной уверенностью, где испытуемый врет, а где говорит правду.
— Как вам работалось с Георгием Жженовым, сыгравшим вашего антипода — резидента Тульева?
— У нас сложились очень хорошие отношения. Люблю умных, талантливых, работоспособных людей. Всеми этими качествами несомненно обладал Георгий Степанович. Мы стали добрыми друзьями. Судьба Жженова складывалась непросто, 17 лет он провел в ссылке по нелепому обвинению. К счастью, не сидел за колючей проволокой. Работал на драгах, водил грузовики, получил серьезную закалку, но не сломался, хотя в его окружении были настоящие уголовники. Георгий Степанович вышел на свободу полноценным человеком, нашел в себе силы вернуться в театр и кино, сыграл немало ролей, которые пришлись по душе зрителям. Вспоминал те времена неохотно, хотя его нередко просили: «Расскажите, как вы сидели». Такой вопрос прозвучал, когда мы пришли на вечер ветеранов, посвященный освобождению Сталинграда от фашистов. Жженов помрачнел, что-то из себя выдавил, сошел с трибуны.
Когда официальная часть окончилась, я подсел к нему: «Георгий Степанович, вы никогда не задумывались, что судьба вас хранила? Может, и не так плохо было оказаться в ссылке. Через пару лет началась война, людей вашего возраста призывали в первую очередь, вы бы непременно попали на фронт, а в живых из тех, кто воевал в первые дни, осталось всего три процента. В ссылке вы не прятались от бомбежек, не боялись попасть под пули, в плен, где вас могли расстрелять. Да, вам было трудно, но судьба вам отплатила, вы играете главные роли, вы — один из самых авторитетных актеров среди нашей братии, у вас огромная популярность у зрителей». Жженов буквально застыл, сказал: «Никогда об этом не думал». Перезвонил мне на другой день: «Миша, у меня свалился камень с души, обида прошла, мне теперь так легко стало жить!»
Георгия Степановича уважали режиссеры, хотя он умел отстаивать свое мнение. Веня Дорман, создавший историю о резиденте, тоже никогда не лез на рожон. Все были наслышаны, что я не терплю грубости, были случаи, когда уходил с площадки. На картине «Ошибка резидента» вообще собралась прекрасная команда, вспоминаю эту работу по-доброму.
— Вы снялись лишь в двух картинах тетралогии о резиденте. Почему?
— Отказался от съемок в продолжении, уж очень слабым был сценарий. Не хотелось тратить силы на то, что не нравится. Позже я вернулся к судьбе Бекаса, сам написал историю о том, что с ним случилось 20 лет спустя. По сюжету герой выходит в отставку, но коллеги просят о помощи, и он возвращается на службу, выручает их, принимая участие в новой операции. В моем сценарии противостояние спецслужб разворачивалось в Турции. Режиссер Михаил Туманишвили загорелся проектом, но мы так и не смогли его реализовать, не нашли деньги.
Я в свое время сыграл главную роль в боевике Туманишвили «Одиночное плавание». И мой майор Шатохин настолько понравился зарубежным зрителям, что у меня брал интервью военный обозреватель CNN Питер Арнетт. Сильно недоумевал: зачем вы убили героя в первом же фильме, его историю можно было продолжить. А позже в немецком «Шпигеле» появился фотомонтаж, в одном кадре — я в образе майора Шатохина с гранатометом и Сильвестр Сталлоне в роли Рэмбо с ручным пулеметом. Ну появился и появился, я уж об этом и думать забыл. Звонит товарищ:
— Видел последний номер «Плейбоя»?
— Нет, а что там?
— Как что, ты!
При чем здесь «Плейбой»? Вроде обнаженным никогда не снимался. Достал журнал, стал листать, а там в рубрике «Киногерои» рейтинг «Десять главных спасителей мира». На втором месте — Джеймс Бонд, на третьем — «Крепкий орешек» Брюс Уиллис, а на четвертом — мой майор Шатохин. Вот ведь как бывает.
— Есть ли у вас любимый герой?
— Это Рощин из «Хождения по мукам», хотя режиссер Василий Сергеевич Ордынский изначально видел меня в роли Телегина, которую я подарил Юре Соломину. Но образ белого офицера, человека думающего, глубокого, интеллигентного, оказался мне ближе. В свое время 80 процентов белого офицерства перешло на сторону советской власти, судьбы их сложились по-разному. Мне было интересно играть того, кто побывал по обе стороны баррикад, кто задавался вопросом «Зачем я родился на свет?», задумывался о смысле жизни и в итоге выбрал Родину, Россию, как бы тяжело потом ни приходилось жить. Мне по пути с такими людьми, считаю: с ними можно идти не только в разведку, но и во власть. Их там очень не хватает.
В моей фильмографии нет отрицательных героев. Всегда отвергал такие предложения. Уверен, что роли влияют на артиста, его судьбу, поэтому никогда не хотел влезать в шкуру негодяя.
— Правда, что список несыгранных вами ролей столь же внушителен?
— Правда. Аркадий Вайнер в свое время жил в соседнем доме и с повестью «Эра милосердия», которую собирались экранизировать, пришел ко мне: «Мы с братом видим тебя в роли Жеглова». Георгий был его постоянным соавтором. Я прочитал, сказал ему: «Во время войны «Черная кошка» была для нас хуже фашистов. Эти бандиты вламывались в дома (помню, что сосед держал на такой случай наготове ломик, чтобы дать отпор), они грабили стариков и детей, их боялись больше, чем немцев. А в вашей повести бандиты просто поддерживают детективный сюжет». Так что сниматься в экранизации отказался. Роль Жеглова блистательно сыграл Высоцкий, а в картине «Место встречи изменить нельзя» появился эпизод с украденными карточками, где Жеглов примерно повторяет то, что я посоветовал прописать Вайнерам.
Со мной полгода не здоровался Евгений Ташков, хотя мы постоянно сталкивались в гараже, где почти рядом стояли наши машины. Не желал со мной разговаривать, потому что я отказался от роли Кольцова в «Адъютанте его превосходительства». Сыграл на пробах сцену с Владиславом Стржельчиком и был с ходу утвержден. Но потом выяснилось, что надо на три месяца уезжать на съемки в Ростов-на-Дону. А у меня был плотно расписан график концертов, я не смог втиснуть в него киноэкспедицию. И подарил роль Юре Соломину.
По той же самой причине не снимался в «Офицерах», не мог вырваться в Среднюю Азию. Рад, что роль стала культовой для моего друга Жоры Юматова. Он воевал, был ранен, знал, о чем играет.
Я вообще много от чего отказывался, в перестроечные времена предлагали стать министром культуры. Отказался сразу, не мое. А Николай Губенко согласился. И депутатом Госдумы предлагали избираться, но я предпочел стать депутатом исполкома Краснопресненского райсовета, там принес больше пользы людям.
— Очень ценю вашего лирического героя из мелодрамы «Каждый вечер в одиннадцать».
— Я тоже, хотя чуть ее не упустил. Шел по «Мосфильму», встретил в коридоре режиссера Самсона Самсонова. Тот попросил: «Зайди!» — и дал почитать сценарий. Прочитал и отказался: что там играть? Режиссер настаивал: «А ты прочти внимательно. История про любовь, а любовь — основа всего». Прочитал внимательно, пришел к Самсонову и сказал: «Согласен, что любовь — основа всего, но в этом фильме можно и не сниматься».
— Вот балда, — заорал Самсонов, — ты же можешь сыграть себя, ты такой же чистый человек, в тебе нет пороков, подлости!
— Что ты орешь?! Съемки — это совместная работа, а как я буду с тобой взаимодействовать, если сценарий мне не нравится?!
И как ударю кулаком по столу! Только тут обратил внимание: на столе лежала газета, а в ней повесть азербайджанского писателя Анара «Я, ты, он и телефон».
— Возьми почитать повесть, — настаивал Самсонов.
Когда я ее прочел, вариантов не было: надо сниматься.
Хотя, в отличие от героя, сам бы я не рискнул позвонить на спор по случайно набранному номеру телефона и пообещать ответившей на звонок женщине на ней жениться. Не все удалось: по сюжету герой не звонит женщине неделю, потому что поехал в горы, а там сошла лавина и оборвала все линии связи. Эти эпизоды снять не получилось, а в Сочи мы работали до декабря. Критикам фильм в свое время не пришелся по душе, а зрители на него валом валили, слали мешки писем на киностудию. Во время встреч со зрителями не раз приходилось слышать: «Посмотрев вашу картину, я поступил так же — позвонил незнакомой девушке. И вот мы уже пять лет счастливо живем в браке». Самсону Самсонову удалось затронуть важную для всех тему, где найти свою половинку.
Как обрести личное счастье? Это волновало людей во все времена. Письма шли из Болгарии, Чехословакии, люди писали, что смотрели наш фильм по пять раз. Я впервые увидел картину, когда отдыхал в санатории в Крыму, жена настояла: «Пойдем!» Забился в угол, чтобы не узнали. Правильно сделал: киномеханик перепутал части, расстроил меня страшно. Пришлось об этом ему сказать, на следующем сеансе все исправили.
Когда фильм вышел на экраны, Союз кинематографистов получил грозное письмо из Министерства связи. Там говорилось примерно следующее: люди не могут прозвониться по телефонам с десяти вечера до часа ночи, все линии заняли те, кто насмотрелся вашего фильма. Как вы могли?
Похожая история случилась, когда я сочинил песню о последней электричке. Помните:
Опять от меня сбежала
Последняя электричка.
И я по шпалам, опять по шпалам
Иду домой по привычке.
Министерство путей сообщения требовало от Министерства культуры запретить песню, в которой герой грубо нарушает правила поведения на железной дороге, чтобы другим было неповадно.
— Как вам работалось с Маргаритой Володиной?
— Прекрасно, очень подружились и с ней, и с ее мужем Самсоновым, обладавшим неподражаемым чувством юмора. Маргошку жалко, дочка утащила ее в Париж, а там актерская карьера этой талантливой актрисы не сложилась. Иногда она мне позванивает, вспоминаем прежние времена, как наша картина обошла в прокате «Королеву Шантеклера», о чем сообщал журнал «Советский экран».
— Михаил Иванович, а как вы встретили свою любовь?
— Лариса была литературным редактором, работала в Министерстве культуры, возглавляла отдел. Она родом из Ташкента, туда в свое время направили ее родителей укреплять советскую власть в числе «двадцатипятитысячников». Мама возглавляла управление по борьбе с беспризорностью. Отец дорос до должности заместителя директора национального театра оперы и балета. На открытии Выставки достижений народного хозяйства он возглавлял делегацию Узбекистана. Ларису очень ценили и уважали. Аркадий Райкин показывал ей свои спектакли одной из первых, она помогала ему отстаивать наиболее острые репризы. Она стояла у истоков создания Театра эстрады, служила там заведующей литературной частью. Там мы и познакомились.
Хотел поступать в театральное училище после школы, но родители считали актерскую профессию несерьезной, настояли, чтобы получил образование в строительном техникуме. Пришлось пойти навстречу. Мне довелось поработать и прорабом на стройке, и арматурщиком, и фрезеровщиком по дереву. По вечерам играл в самодеятельности, напомню, из нее вышли и Вася Лановой, и Вера Васильева. А позже пришел в театральную студию при Театре эстрады. Я понравился тогдашнему главному режиссеру Николаю Павловичу Смирнову-Сокольскому, он и основал единственный в мире государственный Театр эстрады. Он же взял меня в труппу в 1958 году. Играл главную роль в постановке «Переодетый жених», моими партнерами были легендарные эстрадные артисты Мария Миронова и Александр Менакер. Прекрасный был спектакль.
А в 1967-м я поставил сатирическую программу «Шут с тобой». На афише меня попросили поставить имя Марка Захарова, его актерская карьера не складывалась, надо было как-то зафиксироваться в режиссерском цеху. Программа настолько сильно перепугала чиновников от искусства, что спектакль закрыли, а мне пришлось написать заявление об уходе. В Уголовном кодексе тогда имелась статья о тунеядстве, я сильно рисковал. Собирался даже возвратиться на стройку, никогда не боялся тяжелой работы. Но в тот момент организовался профком драматургов. А я уже вовсю писал тексты для актеров-кукольников, Олега Попова, радиопередач, «Голубого огонька», для всех эстрадных комиков, кроме, пожалуй, Аркадия Райкина. Так что проблем с приемом в профком не возникло. Авторские гонорары выручали. А вскоре посыпались предложения сниматься в кино. Правда, дорога на эстраду в течение 17 лет мне была заказана.
Лариса всегда меня поддерживала, в трудную минуту была рядом. Она потрясающий, светлой души человек, умная, тонкая, достойная женщина. А еще стройная и красивая, в юности занималась гимнастикой, пока серьезно не повредила колено, играла в теннис, гоняла на мотоцикле. Ее знали и уважали в нашем актерском цеху.
Мы дружили с Леонидом Утесовым. Помню, получили приглашение на его юбилей. Гуляли в ресторане «Арагви», в зал набилось множество людей, мы припозднились, встали у стеночки. Леонид Осипович нас заметил, позвал и усадил прямо напротив себя. Звучали красивые тосты, в какой-то момент, посмотрев на Ларису, Утесов сказал: «Какой же ты светлый человек. Если бы я собирался жениться, выбрал бы только тебя». Вмешалась супруга Леонида Осиповича: «Ледя, я еще жива!» Мы с Ларисой прожили душа в душу 45 лет. Ей первой я читал все свои сочинения, стихи, тексты. Горжусь, что в 99 процентах случаев она их полностью одобряла. К несчастью, ее уже нет с нами...
— Как складывались ваши отношения с Марком Захаровым?
— Когда он возглавил Театр Ленинского комсомола, звал в труппу. Но я отказывался, у меня было множество концертов, гастролей. Много ездил в составе делегаций Комитета защиты мира, много выступал. Подружился с американским певцом и актером Дином Ридом, виделись на кинофестивалях.
Меня очень тепло принимали. Помню, участвовал в концерте по случаю открытия для публики Кремлевского дворца съездов. Опаздывал, поскольку до этого выступал в Доме учителя, но за мной прислали машину, доставили прямо на территорию Кремля. В зале сидели министры, советские чиновники высокого ранга. Столкнулся за кулисами с Аркадием Исааковичем Райкиным, тот сказал: «Зал сегодня хороший, они еще не утратили чувства юмора». Объявили меня, вышел на сцену и заговорил со зрителями, чего никто не делал. Поздравил всех с замечательным залом, пожелал хорошего настроения и спел. Не отпускают. Спел «Образованные просто одолели» — снова не отпускают. Пришлось петь «А на кладбище все спокойненько» — зал снова бисирует. Организатор концерта из ЦК комсомола просит: «Ну почитай, что ли, какой-нибудь стишок». Стишок я не подготовил, вышел и спел «Нам нового начальника назначили». А смысл там в том, что коллективу не везет с руководителем. То старикашка унижает выговорами, то новый начальник ворует, то очередной грешит кумовством, то слаб по женской линии, а то и вовсе...
А начальник-то волюпочувствовал,
Сразу запил райкому назло.
Пил да пил, да совсем не закусывал,
И, конечно, его развезло.
Зал рукоплескал, а за кулисами случилась паника: все почему-то подумали, что я пою про не так давно пришедшего к руководству Брежнева. Хотя я совсем не имел его в виду. Слышал, даже головы потом полетели.
— Ваши песни включали в репертуар и другие исполнители. К примеру, Высоцкий спел «А на кладбище все спокойненько».
— И многие приписали ему авторство этой песни, хотя я сочинил ее, вернувшись с Ваганьковского кладбища после похорон тещи. Мы с Володей были знакомы, виделись довольно часто, но не могу сказать, что стали друзьями. Наши точки зрения по многим вопросам не совпадали. К тому же Володя любил компании, а я считал это пустой тратой времени. Так называемые друзья его и погубили. Мало кто помогал Высоцкому при жизни. Ни один из именитых приятелей-поэтов не посодействовал, чтобы выпустить сборник его стихов. Но это не уменьшило народную любовь к Володе. К слову, неправда, что ему не давали выступать. Володя давал столько концертов, сколько хотел. А я был одним из немногих, кто позволял себе в глаза предостерегать его от вредной привычки, просил: «Прекращай пить, погубишь себя! Твой друг тот, кто отнимет у тебя стакан, а не тот, кто нальет два». Увы, так и случилось...
— У вашего лейтенанта Ярцева из киноэпопеи «Освобождение» и сегодня множество поклонников, хотя фильм снимали в конце шестидесятых.
— Я не сильно рвался сниматься в кино, если сценарий не нравился, отказывался. Но когда позвонили с «Мосфильма» из группы Юрия Николаевича Озерова, сразу же поехал на кинопробы.
Сохранение памяти о страшной войне для меня святое. 22 июня 1941-го мы с родителями и братом отдыхали в санатории под Тулой. Слышали, конечно, что началась война, но тогда казалось, что военный конфликт будет исчерпан в считаные дни. И вот вечером сидели на лавочках в летнем кинотеатре, смотрели фильм и даже не приняли во внимание, что звук экрана стал заглушать какой-то гул. Думали, подъехал самосвал, водитель которого не выключил мотор. А это немцы летели бомбить оружейные заводы. Видимо, разглядели скопление людей и решили сбросить на них бомбы. Спасло от смерти только то, что разорвались они за сценой летней эстрады. Правда, не обошлось без раненых, а кто-то и погиб на наших глазах.
На другой день мы решили возвращаться в Москву. До дома добирались четыре дня. Отец сразу же отправился в военкомат, ушел добровольцем на фронт. Его часть попала в мясорубку подо Ржевом. Помните у Твардовского «Я убит подо Ржевом в безымянном болоте...»? Отец был контужен, попал в плен, прошел Дахау и Бухенвальд, жив остался чудом.
Мы жили неподалеку от Котельнической набережной, где сегодня стоит знаменитая высотка. Мама пошла работать медсестрой в Яузскую больницу, пропадала там сутками. Брата взяли учеником мастера на оборонный завод. На мне оставался дом. Я должен был натаскать дров, если повезет, разжиться углем, растопить печь. Часами отстаивал очереди за мукой и керосином. Уйти нельзя, не отметишься — потеряешь место в очереди и семья останется без хлеба. Так я рано повзрослел. Это сегодня юные обалдуи подолгу позволяют себе сидеть на шее у родителей, да еще и качают права. Хотя верно было бы задать такому вопрос: а что ты сделал для Родины, страны? Прежде чем качать права, ответь: в чем заключаются твои обязанности?
Каждый день в госпиталь, где трудилась мама, привозили тяжело раненных. Там я впервые, что называется, вышел на сцену, развлекал их, читал стихи, пел, плясал, отвлекал от грустных мыслей. Бойцы в благодарность протягивали то кусочек сахара, то ломоть хлеба, смотрели на мир оптимистичнее, понимали: надо срочно подниматься на ноги, возвращаться на фронт, спасать Родину. А кроме этого, мы, ребятишки, мыли больничные коридоры, стирали бурые от крови халаты, бинты, помогали взрослым.
«Освобождение» снимали фронтовики: режиссер Юрий Озеров — артиллерист, оператор Игорь Слабневич — танкист, художник Александр Мягков — пехотинец. Наверное, во многом поэтому им удалось рассказать правду о войне. Они знали об этом не с чужих слов.
Мой герой-лейтенант появлялся в заключительном фильме «Последний штурм». На съемках в Берлине Юрий Николаевич с сожалением признавался: «Надо было задействовать тебя как можно раньше, с первой серии. Хороших актеров хватает, а ребят крепких среди них немного». Первый съемочный день в Восточном Берлине, где еще сохранились развалины, натуру нашли неподалеку от Берлинской стены. Грохнули пушки, застрочили автоматные очереди. Западный Берлин впал в панику: телевидение передало, что русские под видом съемок хотят их захватить. Конечно же, пиротехники заряжали орудия холостыми снарядами, но Озеров командовал как на войне: «Бить трассирующими! Взять на прицел! Прямой наводкой — огонь!» Танки дали залп, в соседних домах вылетели стекла. Это режиссера не остановило, сняли второй дубль. Стекла потом вставили.
Группу расселили по частным квартирам, моим соседом оказался легендарный мосфильмовский гример Владимир Георгиевич Яковлев. Он тщательнейшим образом подошел к портретному гриму актеров, игравших вождей рейха. Считаю, что грим Фрица Дица, исполнившего роль Гитлера, сыграл не последнюю роль в том, что этот персонаж стал вершиной его актерского мастерства. К слову, Диц отказывался от роли, категорически не хотел играть Гитлера. И тогда его вызвали на собрание партячейки (Диц был коммунистом) и дали партийное задание — исполнить роль вождя Третьего рейха.
Один из эпизодов снимали в центре Восточного Берлина. В ожидании, когда позовут в кадр, немецкие актеры вышли из автобуса и встали в сторонке. Диц в гриме и костюме Гитлера, Хорст Гизе — Геббельса, Зигфрид Вайс — Манштейна. И тут мимо стал проезжать поезд берлинского метро, так называемого S-bahn, который идет по поверхности. Пассажиры прильнули к окнам, выражение их лиц не поддавалось описанию. На следующий день Юрия Николаевича, директора картины Лидию Васильевну Канарейкину и представителя советского посольства пригласили на ковер к бургомистру Восточного Берлина. Тот потребовал, чтобы немецких актеров возили по городу исключительно в автобусе с зашторенными окнами — настолько сильно они были похожи на реальных прототипов.
За съемками пристально наблюдали не только в Германии. Это сегодня польские националисты пытаются пересматривать итоги Второй мировой войны. А тогда руководство страны буквально с секундомером в руках смотрело «Освобождение», решая, достаточно ли экранного времени уделено подвигу польской армии, подполью в страшной войне. Оказалось, была договоренность, что Озеров отдаст польским сюжетам десять процентов экранного времени, а в итоге получилось одиннадцать. Так что польское руководство осталось довольно. Да и зрители принимали нас очень тепло. И не только нас. Роли молодых польских антифашистов играли восходящие звезды Барбара Брыльска и Даниэль Ольбрыхский. Убедился в этом, когда побывал на премьере «Освобождения» в Варшаве.
Никогда не забуду, как снимали эпизод затопления берлинского метро, где погибают Цветаев и Ярцев. Начало, наш с Колей Олялиным диалог, где он спрашивал «Ты что, Гитлера в плен хочешь взять?», снимали в Берлине. Остальное — два с половиной года спустя в Нагатинском шлюзе на Москве-реке.
Там выстроили грандиозную декорацию станции метро, проложили рельсы, поместили в шлюз вагон поезда. Дело было в мае, навигация еще не началась, воды в шлюзе не было. В сцене, когда герои врывались в метро, задействовали, помимо актеров, 450 человек массовки. Сухую часть эпизода отработали без проблем.
Юрий Николаевич поинтересовался:
— Договорились, на сколько откроется шлюз?
— Договорились, — ответил кто-то из администраторов.
— Тогда начнем снимать.
С криками «За мной! Вперед!» я побежал по шпалам. И вдруг из тоннеля навстречу — цунами, девятый вал воды. Кто-то что-то не учел. А нам деваться некуда — с обеих сторон высоченные бетонные стены, плавать умеют не все. Еле спаслись, к счастью, обошлось без жертв. Как же Юрий Николаевич матерился! Съемку пришлось отменить. Руководители пароходства вообще чуть все не остановили: мы не можем рисковать жизнями людей. Работу возобновили лишь на следующий день. Было сложно, сначала стояли по пояс в воде, потом по плечи. Юрий Николаевич мог бы командовать в мегафон, но он находился тут же, в воде, температура которой не поднималась выше 11 градусов, всем руководил, все проверял лично.
И вот наступил последний съемочный день. По сюжету Цветаев и Ярцев погибали в берлинском метро, спасая жизни простых немцев. Мы с Олялиным ждали, когда позовут в кадр, ожидание затягивалось. Я начал нервничать, спрашивал:
— Скоро начнем?
— Сейчас, сейчас...
Время шло, что-то случилось, что-то от нас скрывали. С ножом к горлу пристал к Слабневичу, и тот в конце концов признался: кабели от мощной осветительной аппаратуры пролежали в воде несколько дней. Если случится малейшая пробоина, напряжение в 380 вольт моментально убьет нас с Колей. Слышал, как кто-то просил Озерова обойтись без этого эпизода. Риск был слишком велик. Но Юрий Николаевич не пошел на компромисс: «Нельзя не закончить историю». Я видел, как он мучился. Трагический финал завершал эпопею. Это было очень важно: погибали парни, дошедшие до Берлина, когда до победы оставались считаные дни.
В конце концов Озеров сказал Слабневичу: «Игорь, давай рискнем. Россия нас не выдаст». А Слабневич прошел Сталинград, командовал огневым взводом противотанковых орудий, получил ранение. Потом окончил танковую школу, два раза горел в танке на Курской дуге, дошел до Берлина. Посмотрел он на Озерова: «Юра, мы в Эльбе не утонули, неужели в родной Москве-реке погибнем?! Вперед! За мной!» И как сиганет в воду. За ним мы с Колей, за нами Юрий Николаевич, хотя ему туда было лезть совсем не обязательно. Стоим, вроде живы. Озеров крикнул: «Приготовились к съемке! Быстро!» Слабневич забрался в лодку: «Юра, выйди из кадра!» Снимали долго, переохладились в воде по полной. Помню, потом, чтобы согреться, пили спирт, закусывая салом и солеными огурцами. Адреналин зашкаливал, я опрокинул стакан, хотя пью крайне мало, — и ни в одном глазу! Они могли бы скомандовать нам с Колей: «Ребята, начинаем сниматься». А предпочли в мирное время рисковать жизнью вместе с нами. Никогда об этом не забуду.
Для последней серии эпопеи я написал песню «Последний бой, он трудный самый». Как это удалось мне, человеку не воевавшему? Вспоминал раненых солдат из маминого госпиталя. Лежа на больничных койках, они разговаривали о родных, женщинах, любви, только не о войне. И родились строки «А я в Россию, домой хочу, я так давно не видел маму». Мелодию сочинил такую, чтобы песню могли петь и сольно, и хором, и под оркестр, и под гитару. Конечно же, хотел, чтобы она понравилась. Но честно, не ожидал, что песня разойдется так широко, что ее будут исполнять каждый год в День Победы. Горжусь, что она стала своеобразным гимном Великой Отечественной.
— Михаил Иванович, что волнует вас сегодня?
— Конечно же, все, что происходит в обществе. Написал об этом в статье «Культура — основа безопасности человечества». Процитирую: «Есть ли более точное, конкретное, понятное определение духовности? Я убежден, есть — это наша совесть. Именно совесть является основой нашей духовности и культуры! Но есть ли у самой совести определяющие критерии? Разумеется, есть. Это конкретные дела и поступки каждого человека: как он живет, как зарабатывает на хлеб насущный, как относится к людям, к Родине, к государству и т. д. Особенно в экстремальных ситуациях. Ведь недаром сказано 2000 лет назад: «По делам их узнаете их»! Вот и давайте судить о людях, особенно о политиках, не по словам, не по речам, не по обещаниям «лечь на рельсы», а по конкретным практическим делам. И себя будем мерить той же мерой. И тогда многие проблемы в мире решатся сами собой. Исчезнут за ненадобностью. И будет у нас формироваться культурное, духовное, совестливое общество». Почитайте, возможно получите ответы на насущные вопросы.
Беседовала Марина Порк
Подпишись на наш канал в Telegram