«Именно у Иннокентия Михайловича Смоктуновского я в первый раз увидел, как выглядит вовлеченность в профессию. Он следил за тем, как идет спектакль, из-за кулис, как болельщик за футбольным матчем. Смоктуновский «крестил» меня на актерский путь еще в Таганроге. Он был удивительно терпелив к тому, что я, молодой и навязчивый, постоянно крутился рядом. Сказал мне тогда: «Владик, избавь тебя Бог от водки и разврата. Собирай вокруг себя только хороших людей». Я до сих пор провожу этот «аудит» своего окружения».
— Владислав Владимирович, вы установили рекорд в нескольких направлениях: в одном фильме снимались 15 лет, никогда не были в отпуске...
— Да, картина Марлена Хуциева «Невечерняя» снималась 15 лет — с 2003 по 2018 год. Фильм задумывался как диалог — встреча на экране двух великих русских писателей, Льва Толстого и Антона Чехова. Процесс затянулся по разным причинам. К сожалению, режиссер ушел из жизни в 2019 году, официальной премьеры не было до сих пор.
А насчет отпусков... Если неделю ничего не делаю, меня начинает атаковать тревожность. Наверное, это уже вопрос к психологам. Мне кажется, что если я остановлюсь, то навсегда опоздаю.
— Но ваш самый интригующий рекорд — вы стали народным артистом РФ, не имея профильного актерского образования. Как жили с этим «самозванством»? И что ощущали, когда получили звание?
— Я благодарен Галине Борисовне Волчек за то, что она сочла это возможным, отметила меня и подала соответствующие документы на звание. Когда я его получил, старался событие не афишировать, не было никаких застолий, празднований, чествований. Нескромно как-то.
А насчет «самозванца»... Этот синдром может возникнуть и со званием, и с красным дипломом в кармане. Когда ты приходишь в сложившийся коллектив, тебе нужно доказывать все с нуля. Но звание не спасает, если нет вовлеченности. Знаете, я иногда пытаюсь принять участие в молодых актерах из регионов. Бывает, слышу от них: «Ну тебе хорошо говорить. У тебя все получилось...» Ты отвечаешь: «Старичок, у тебя хоть есть «ксива». Ты можешь ее показать! А у меня ничего не было. И ты сейчас смеешь говорить, что каким-то образом у меня сложилось все просто и легко, а тебе надо создавать определенные условия?»
У меня не было театрального вуза, общих знакомых, поэтому я всегда руководствовался принципом из песни Высоцкого: «Не судьба меня манила и не золотая жила, а упорная моя кость и природная моя злость». Когда я ловлю себя на том, что трушу, сомневаюсь или пытаюсь соответствовать чьему-то мнению, меня берет эта спасительная злость.
— Это она толкала вас уходить из провинциальных театров, хлопая дверью?
— Не могу терпеть, когда меня ставят в униженное, плебейское положение. Я был резок, попадал на штрафы, но это свойственно молодости и неправильному образу жизни, с ней связанному.
Одному режиссеру теперь уже западной страны я написал резкие вещи в письме, дабы не забыть произнести их устно. Написал и потом подтвердил: «Чтобы иметь свой театр, надо иметь хоть какое-то подобие художественной идеи». А в другом театре проработал всего три дня. Главный режиссер позволил себе сказать при мне: «А вот идет наш легкотрудник». Я в оскорбительной форме ответил, что не уважаю его, и подписал заявление об уходе.
В то время актеры редко уходили из театров. Когда так сделал Сергей Каюмович Шакуров, о нем говорила вся Москва: «Как он мог уйти? На что он будет жить?» Сейчас это вещь естественная, артисты ищут проекты, где им интересно, можно выбирать. Но «Современник» для меня долго был «портом приписки».
— А были случаи вашего непослушания режиссерам?
— Я очень обязательный артист, по крайней мере пытаюсь.
Анджей Вайда ставил в «Современнике» «Бесов». Он искал исполнителя роли Ставрогина по всей Москве. Кастинг был очень тяжелым, я оказался на нем одним из последних по предложению Галины Борисовны Волчек. И Вайда меня утвердил.
Он мне сказал так: «Играй человека из другого спектакля, желательно из Беккета». Выбелил мне лицо, зачесал волосы назад. Я ходил и разговаривал дурным голосом.
Я не мог этого понять и принять, но воли на то, чтобы положить этому конец, у меня не было. После того как он уехал, я все поменял, стал заниматься диалогами и партнерами. И только тогда получил отклик зала. А до этого пресса была просто абсолютно разгромная, но, я думаю, справедливая.
— Ваш приход в профессиональный театр, первая главная роль в телесериале «Дым», попадание в московский «Современник» — это ведь цепь невероятных случайностей!
— Это не случайности. То, чем ты заряжен с утра, считывают окружающие люди. Из этого складываются твои поступки и ситуации. Первоначально твоя мысль в голове диктует поведение и судьбу. Мысли были сложены в таком порядке, в котором это неминуемо должно было произойти.
Если говорить о попадании в труппу «Современника», то ни о каком блате речи не было. С показом Галине Борисовне Волчек мне помог Кирилл Серебренников, который тогда ставил в этом театре спектакль. Он позвонил и сказал: «Приезжай». Но сам показ проходил на общих основаниях. Галину Борисовну чрезвычайно бесило, когда кто-то пытался решить вопросы по блату, для нее это было оскорбительно.
— Владислав Владимирович, последние два года в «Современнике» вы возглавляли его художественный совет. Как ощущали себя в этой роли?
— Я чувствовал себя в долгу перед Галиной Борисовной. В критический момент мы с директором театра Юрием Анатольевичем Кравцом и худсоветом стали кризис-менеджерами. У нас в репертуаре не стало почти 12 названий в силу исторических, политических и экономических причин. Мы остались ни с чем. Спасали знакомства и моя записная книжка. Мы приложили максимум усилий, и за два года театр вышел в плюс. Да, репертуар мог быть неоднородным, но мне за эту работу не стыдно. Я не мог позволить, чтобы дело жизни Волчек оказалось на грани развала.
— Почему вы решили уйти из «Современника» в МХТ имени Чехова?
— Ушли все люди, к которым я приходил, — основатели. А стены... Вопреки поэтическим образам, они ничего не несут, если нет внутри людей. У таланта нет преемственности. Можно сколько угодно говорить про традиции, но это словоблудие. Сыграй точнее и лучше — вот и вся традиция. Зрителю нужно именно это. Я получил приглашение от Константина Юрьевича Хабенского и воспользовался им. Видимо, надо было что-то менять. Иногда и воду в аквариуме нужно менять, чтобы она не мутнела. В МХТ невероятная концентрация талантливых артистов, это другой масштаб, но очень близкий мне по духу.
— И здесь вы за два года уже успели отказаться от роли?
— И не от одной. Понимаете, я злоупотребляю хорошим отношением Константина Юрьевича. Он как актер прекрасно понимает природу артиста и не заставляет меня делать то, к чему нет души. А я соизмеряю свои силы. Но мой отказ всегда мотивирован.
Если я отказываюсь (кстати, мне даже это слово не нравится — «отказ»), как будто имею на это право. Допустим, что не попадает в меня писатель Саша Соколов. Хотя спектакль получился великолепнейший, потому что там были люди, которые знали, как это играть, например Артем Быстров — большой русский прекрасный артист. Он сделал это хорошо вопреки моим мрачным ожиданиям. Но в меня подобный материал не попадает. Для меня здесь нет ничего, никаких чудес.
Сейчас мы готовим по Чехову две маленькие шутки, Константин Юрьевич сам режиссирует. Вообще, он делает колоссальную работу, я видел итоги сезона — это впечатляет. Он не боится экспериментов, даже предложил мне в сентябре почитать мою пьесу «Сторителлинг». Сказал: «Тебе это нужно». За это я ему чрезвычайно благодарен. Может быть, если бы он не произнес этой фразы, я из ложной скромности отказался бы, а потом корил себя: «Ну почему я не воспользовался его предложением?» А вообще, когда у тебя есть возможность чем-то поделиться и ты не врешь, почему не сделать этого?
— Вам приходилось учиться на ходу, но здесь больше подойдет слово «посчастливилось». Ведь в первом же вашем сериале «Дым» вы работали со Станиславом Андреевичем Любшиным, с которым и сейчас служите в МХТ имени Чехова.
— Любшин — это чудо, настоящий русский артист. Мы настолько сблизились на съемках сериала «Дым», что нас называли «старый да малый».
Если он не был занят в сценах, на которые я отправлялся утром, когда я возвращался, Станислав Андреевич встречал меня на пороге: «Я соскучился». Это было так здорово! Когда смотришь на то, как он существует в кадре, понимаешь: вот она, театральная система, о которой так много говорят. Истинную систему надо изучать, глядя на таких актеров, как Любшин.
Сейчас стала модной манера существования, где зритель как бы ни при чем, не участвует. Все уже сделано до него. Актер брызжет слюной, потому что «так надо по рисунку роли». Но где жизнь? Почему мы перестали пользоваться магическими инструментами русского театра? Где сиюминутность плюс самообладание? Можно бесконечно фантазировать, но, если ты не умеешь транслировать свои смыслы в зал, если боишься или волнуешься, ничего не выйдет.
Знаете, я вот сейчас иду по саду «Эрмитаж», там стоят люди в беседке и как-то поют. Для себя. Им хорошо. Им кажется, что они хорошо поют. Вот иногда и нам кажется, что мы очень хорошо поем.
— Можно ли вообще «подсмотреть» мастерство у таких глыб, как Иннокентий Смоктуновский, Сергей Колтаков, с которыми вы работали?
— Это происходит невольно. Ты попадаешь в поле их обаяния.
Вот так и у меня бывает: большие артисты становятся чем-то недостижимым в какой-то хорошей роли, фильме. И когда видишь человека близко, ты о нем столько нафантазировал, что эта фантазия работает уже сама по себе.
А доступность диалога с ними приближает, и ты понимаешь, что они такие же люди, как ты. Мне в юности долгое время казалось, что эти люди не ходят в туалет. (Смеется.)
Расскажу вам такую историю. Я ходил на пробы, там был английский актер Рэйф Файнс. Он снимал меня на камеру, разбирал сценарий, делал поправки русских интонаций, рассказывал, как любит русскую гречку. Я смотрел на него и думал, как восхищенный зритель, вспоминал его роли. Требовалось время, чтобы я вошел в рабочий режим.
В конечном счете, видимо, настолько подробно и убедительно все рассказывал по поводу роли, что для меня стало удивлением, что эту роль сыграл сам Файнс. «Хороший метод! — подумал я. — Нужно ехать в Лондон, нанять английского артиста, чтобы он тебе сыграл что-нибудь из Шекспира, снять все это на камеру и сыграть самому».
— Видимо, эта история сильно поменяла ваше отношение к английским актерам, ведь вы однажды потеряли «звездную» шапку. Да еще умудрились не узнать легенду мирового театра?
— Это было во время гастролей в Лондоне. Я крутился в театре, в спектакле которого в тот момент не был занят. И вдруг вижу: стоят двое. Знаете, в лондонских театрах не принято сдавать верхнюю одежду, поэтому публика там одета весьма разнообразно. Но эти двое... Потертые, с седой щетиной, совершенно не «звездные». В суете переводчик спрашивает меня, где Галина Борисовна Волчек. Я вызываюсь проводить, веду их к ней. И в какой-то момент, пытаясь быть полезным, говорю: «Ну давайте я хотя бы шапку вашу повешу». Беру этот головной убор и... благополучно его теряю.
Выяснилось все позже: человеком, чью шапку я потерял, был сэр Иэн Маккеллен — истинный гений.
Я ведь его не узнал! Невозможно было соотнести этот образ с тем, который мы привыкли видеть в кино. Передо мной был живой, уставший человек. И в этом для меня вся суть: искусство часто прячется за самой неприметной внешностью. Я провел его, он обменялся репликами с Галиной Борисовной, я потерял его шапку, но в памяти все почему-то осталось ярким событием. Иэн взял меня под руку, пока я его вел, — это все, что меня связывает с большим британским искусством.
— Вы вообще человек рассеянный? Или это своего рода защитная реакция психики?
— Бывает, да. Поэтому у меня выработалась система: есть четыре точки внимания — паспорт, билеты, карточки и телефон. Это от тревожности, я всю жизнь в дороге, поэтому мониторю их постоянно. Ничего не могу поделать с собой.
— Вернемся к великим...
— С удовольствием. Именно у Иннокентия Михайловича Смоктуновского я в первый раз увидел, как выглядит вовлеченность в профессию. Он следил за тем, как идет спектакль, из-за кулис, как болельщик за футбольным матчем. Смоктуновский «крестил» меня на актерский путь еще в Таганроге. Он был удивительно терпелив к тому, что я, молодой и навязчивый, постоянно крутился рядом. Сказал мне тогда: «Владик, избавь тебя Бог от водки и разврата. Собирай вокруг себя только хороших людей».
Я до сих пор провожу этот «аудит» своего окружения. Если ты чувствуешь, что тонешь в нытье, лени или рутине другого человека, зачем он тебе? Мы существа резонансные. С кем мы общаемся, на той частоте и вибрируем. Ты уже какие-то вещи запретишь или позволишь себе делать и в кадре, и в жизни.
Таким же был и Сергей Михайлович Колтаков. Мы с ним снимались в «Уходящей натуре». Стремительнее, энергичнее, точнее артиста я не встречал. Именно в сочетании этих качеств.
Есть отдельно энергичные, есть отдельно точные, есть отдельно какие-то. Но он был прямо сгусток даровитости и таланта.
Теперь его уже нет. Скоротечность существования — это то, на чем строится русское искусство: и литература, и театр, и хорошее кино.
— После этой вашей фразы логично перейти к детям... Владислав Владимирович, в последнее время ваш частый экранный персонаж — папа, в том числе в новой «Капитанской дочке». Такое, наверное, неслучайно, потому что в жизни вы четырежды отец.
— Да. Ну, вы знаете, в какой-то момент я решил об этом не рассказывать, просто обходить эту тему. Я понимаю, что она может быть важна в формате интервью. У детей есть своя жизнь. Но с некоторых пор фантазии журналистов из разных источников начинают ставить в неловкое положение и детей, и близких, дорогих мне людей. Это создает неприятности не для меня. Я привык уже ко всему, но зачем им испытывать неловкость из-за моей публичности? Они в ней не виноваты никаким образом, и желания участвовать в новостных лентах у них тоже нет. От того, что моего сына назвали «новый краш россиянок», он не стал веселее. Ему не очень нравится публичность, эта пена ему не нужна.
Я всегда вспоминаю рассказ Чехова «Счастье», где герой попал под лошадь и бегал, показывал всем эту заметку в газете со своей фамилией, понимаете?
То же касается и моей личной жизни. Беспричинно рождаются слухи. Иногда даже придумывают прямую речь, в этом случае мне приходится извиняться за журналистов. Это проще, чем подавать на них в суд.
Есть отдельные пакостники, которые в материалах ссылаются на самих себя. Потрясающе! «По сведениям журнала такого-то» — и вперед! Персонажи меняются, но пафос остается. «Умер Олег Газманов!», «Возлюбленная Ветрова...» Всех похоронили, переженили, спать уложили. А люди читают и теряют свое время на этот хейт, не получая полезной информации.
Знаете, сейчас японцы внедряют новые алгоритмы продвижения материалов по принципу «сначала положительные высказывания». Может быть, тогда хейта будет меньше. Хорошо бы и у нас так было...
— При всем этом я хочу высказать свое предположение о ваших романах, сделанное на основе ваших же интервью. Мне кажется, во-первых, вы обладаете талантом любить, во-вторых, вы всегда несете ответственность перед всеми участниками своих историй. Это так?
— Это моя ноша, мой крест. Если я испытываю к человеку сильные чувства, то для меня они сопряжены с ответственностью. Это правда. Иначе не получается, иначе ты сам себя винишь. А счастье, как мы все понимаем, это удовольствие без раскаяния.
Надо изначально добровольно брать ответственность.
— Прекрасно сказано! Но давайте перейдем на более безопасную территорию. В «Отеле Элеон» вы играли дядю Борю, комедийную роль. Съемки происходили в быстром темпе, там наверняка было много смешного, оставшегося за кадром?
— Комедии с хорошими артистами — это уже не работа. Это удовольствие. Наташа Щукина, Гриша Сиятвинда, Сережа Лавыгин — находясь с ними в кадре, ты получаешь огромный заряд. Это терапия.
Комедия — всегда взгляд со стороны на человеческую природу, для этого нужны наблюдательность и, опять же, пресловутое сочувствие к человеку, чтобы не долбить его, не критиковать, не показывать, какой он конченый идиот. В чем-то ведь он должен быть хорош — это же комедия.
Мой герой по сюжету не дурак выпить. На съемках использовали для этого подкрашенную воду, соки, холодный чай. Но как потом на них реагировал мой желудок, это мы оставим за кадром.
— Владислав Владимирович, при вашей требовательности к себе, в какой из ваших 186 киноролей вы себе все-таки нравитесь?
— В последнее время по большей части я себе не нравлюсь. А то, что было... Есть фильм «Адмиралъ», где мы работали с Константином Юрьевичем. А есть сериал «Адмиралъ», там, кажется, 12 серий. Вот в сериале, где у меня более развернутая линия, я достаточно честно к этому отнесся, отдавая отчет в том, что делаю. Это немаловажно. Выполнять работу или творить — два разных ощущения.
Есть еще «Союз спасения» режиссера Андрея Кравчука, где я играл Густава Гебеля. Эта роль мне очень дорога своей осознанностью.
Есть роль у Саши Баршака в сериале «Кедр» пронзает небо». Это история о заре космонавтики. Сериал не такой уж популярный. У меня там роль негодяя, который у главного героя Игоря Петренко отбирает сначала жену, потом квартиру, ребенка, наконец мать. Ну такой негодяй-негодяй.
Саша пригласил меня именно для этого, чтобы сделать его более многосторонним человеком. И мне кажется, что там более-менее это удалось, не стыдно, по крайней мере. В общем, три-четыре такие роли есть. А так в основном это как в спектакле: у тебя есть удачное место, но постановку назвать удачной или плохой не представляется никакой возможности. Это абсолютно субъективное мнение каждого из участников спектакля.
— Всегда ли справедлива пресса? Как для вас соотносятся три мнения о спектакле — ваше «изнутри», мнение зрителей и мнение прессы? Совпадают ли они?
— К прессе я отношусь довольно скептически. Это такие же люди, порой не очень грамотные. Тут доверять можно все-таки публике, но опять же — смотря в каком материале. В комедии, когда они хохочут, — это одно. Ты слышишь реакцию. А когда оперируешь какими-то смыслами, как ты поймешь? Ну, может быть, по звенящей тишине, которая иногда возникает. Но это же всего два-три удачных места за весь спектакль, они ни о чем не говорят. Можно счесть это за успех, а можно — наоборот.
Самый точный камертон — ты сам. Если считаешь, что сыграл плохо, значит, сыграл плохо. Никакое стороннее мнение и легенды о том, что артист сам не чувствует, как он ведет роль, — нет, это не работает. Нельзя доверять стороннему мнению на сто процентов. Мнение определенного человека говорит только об этом человеке.
Есть некое эмоциональное впечатление, состояние и желание тебя поддержать. А иногда желание поддержать превалирует над всем остальным. Но ты принимаешь все за чистую монету, веришь, что семи пядей во лбу. Так не должно быть. Есть запланированное нечто, а есть реализованное. Ты сравниваешь эти две ипостаси — как ты там планировал и как сыграл.
В кино это можно увидеть. Это очень поучительно. В театре надо ориентироваться только на свое ощущение, мне кажется. Как ты взял зрителей? Сколько ты их держал? Что могло не дойти? Что ты невнятно сказал? Это все можно проанализировать потом. Я к тому, что стороннее мнение — так себе помощь.
— Владислав Владимирович, вы сейчас сказали, что не помните, сколько серий в проекте, в котором снимались. С чем связана такая небрежность к своему прошлому?
— Я потерял интерес вообще к какой-либо поименной классификации авторов, названий фильмов и спектаклей. Не помню студий, которые меня снимают, и, как мне ни прискорбно, некоторых режиссеров не помню по фамилии, у которых снимался. И не хочу. Мне важен сам момент участия и конструктивных решений в пределах сцены, своей роли. Это для меня важнее. Все остальное пересказывать нет никакого смысла. К чему это? Я не понимаю.
— Чтобы потом журналистам рассказывать!
— Вы же понимаете, что все прошлое нас якорит до посинения. Просыпаться со вчерашними мыслями и надеяться на что-то новое физически невозможно. Если ты проснулся и вспомнил всех своих недоброжелателей, потом посмотрел соцсети, вспомнил, где ты живешь, какой профессией занимаешься, — ты проживаешь «вчера». Это очередной вчерашний день. Потом говоришь: «Как же так? Мне не везет. Это судьба». Да не судьба это, брат! Ты сам это делаешь ежедневно. Просто почисти немножко свои мысли. Там обиды, там злость, там еще что-то подобное. Это надо отслеживать.
— А вы не боитесь обидеть режиссеров фильмов, когда откровенно говорите, что иногда снимаетесь ради денег?
— Если режиссеры берутся за фигню, значит, им вообще не обидно, значит, они тоже ради денег идут снимать, и тогда мы в одном положении. Но даже в слабом материале можно оставаться честным с собой. Свою природу изменить невозможно. Если в тебе есть что-то настоящее, оно проявится в любом формате. Если мы сейчас с вами сядем в Большом театре, вы что — поменяетесь внутренне? Ради денег мы с вами здесь беседуем или просто нам интересно, вы же от этого не поменяетесь?
— Владислав Владимирович, еще один парадокс вашей жизни в том, что вы, не получив профессионального образования, теперь сами учите взрослых людей. Сейчас все больше артистов, которые не имеют актерского образования. И поэтому именно вам хочется задать вопрос: нужно учиться, чтобы стать актером, или можно обойтись без этого?
— Учиться, конечно, нужно. Другое дело — где и как? Я получал эти навыки по мере надобности. Вот меня интересует тот или иной вопрос. Как мы понимаем, достаточно двух недель, чтобы любой вопрос в мире фундаментально для себя решить, понять, запомнить какие-то вещи. Не нужно тратить так много времени, не нужно протирать штаны в десяти вузах, чтобы понять простые вещи, касающиеся театрального, допустим, искусства, на чем оно зиждется и стоит и что для тебя самого интересно.
Во-первых, никто не знает, как. Станиславский наблюдал за талантливыми людьми, не будучи сам актером и режиссером. Наблюдая, добирал знания по мере необходимости.
Ну ладно, я понимаю, например, скульптор должен учиться держать резец. Он не может прийти с желанием сделать скульптуру, не понимая, как именно. Его надо обучить. А эти 2000 выпускников театральных вузов ежегодно... Вот они приходят в реальный театр, который никакого отношения к обучению не имеет. Реальная конкурентная среда, и кто-то что-то в спину сказал. Ну мало ли — живые люди все, а его самообладанию не учили. Вот этому надо учить.
Сейчас системы Станиславского везде очень много, все преподают, лекции читают, не понимая абсолютно ничего только по одной причине: они не выходят на сцену. Это непрактикующие люди. Они просто читают лекции. Просто умничают, сидят, пересказывают своими словами то, что уже известно всем и давно.
Потому что мало кто об этом говорит, но Станиславский для нас стал такой разменной монетой в качестве средства коммуникации. Если он и задумывался, то над чем-то живым. Я уже не говорю о раскаянии, которое постигло его в конце жизни, когда он не успевал это все привести в порядок, о чем писал в письмах к брату. А потом его систему сделали партийной, единственной и обязательной к исполнению. Мы при этом потеряли Михаила Чехова, потеряли других великих реформаторов сцены.
Я не хочу этой темы касаться, она настолько жареная, что обязательно найдется невротик, который будет брызгать слюной и говорить: «Станиславский — наше все!»
— В таком случае, чему вы учите студентов?
— Двум вещам, которые я уже назвал: мировоззрению и самообладанию. Мировоззрение включает в себя отношение к человеку, к себе, к своей природе, понимание жизни и ее приоритетов. Мировоззрение — это как ты ежедневно смотришь на жизнь.
И еще нужно самообладание, чтобы реализовать свое мировоззрение в художественных образах.
Проблем в педагогическом процессе хватает. Много того, что я не могу принять ни в себе, ни в других. Вот, допустим, зачем становиться в очередь к педагогу, чтобы он дал тебе разрешение быть талантливым? Ну это же нездорово! Они хотят, чтобы кто-то им добавил ценности. То есть то, что ты о себе думаешь, совсем неважно. Вот то, что кто-то скажет, — да. Меня это бесит просто! Так не должно быть. А я пытаюсь указать им на это, указать, что они не по адресу обращаются. Надо к себе обращаться. Ты позволил себе быть. Если оказался в этом вузе, ты уже талантливый. Не надо зависеть ни от кого. Потому что педагогические манипуляции предела не имеют. Это может делаться невольно, по глупости.
Мы знаем много примеров, когда мордовали студентов до тех пор, пока они не стали близки к тому, чтобы то ли свести счеты с жизнью, то ли по морде дать педагогу. И в этот момент педагог говорит: «Вот видишь, получилось!» И в этом шоке человек пребывает: «Получилось у него». И он говорит педагогу, который четыре года его ненавидел и мордовал: «Он меня сделал! У меня ничего не получалось, а педагог меня открыл!»
А кто сказал, что у тебя не получалось? Он же. Это повсеместные манипуляции. Вспоминаю, как я ловил себя на том, что по четвертому кругу хожу на одном и том же месте только из-за того, что доверял чужому мнению, мнению со стороны. И я серьезно над этим думал и терял время, хотя надо было довериться природе, интуиции.
— Владислав Владимирович, расскажите, как актер в вашем возрасте должен сохранять «товарный вид»?
— Мне 26 лет, я не скрываю этого! (Смеется.) Мы видим, как люди разрушают себя мыслительными процессами и в молодом возрасте выглядят стариками. Я через день стараюсь ходить в спортзал, но бывает лень, конечно. Особенно после переездов. А так железки потаскать — это одно удовольствие. Ну и ограничил всякие пагубные привычки. Правда, от курения не могу отказаться. Я чувствую себя превосходно и не знаю, как за собой ухаживать. (Смеется.)
Но думаю, в первую очередь надо научиться существовать без двойной морали. Меня расстраивает, когда я веду себя тем или иным способом, а в душе начинаю сокрушаться по поводу того, что делаю.
Хорошо бы прийти к одному голосу в себе, соизмеримому с душой, с мыслями, а не к диалогу. И тогда иначе может день сложиться. Если мы можем загнать себя в депрессию своими мыслями, то ими же можем и сделать день счастливым.
Кто сказал, что мы должны страдать? Кто сказал: «Не смейся, будешь битым»? Почему? Почему нельзя смеяться каждый день? Да потому что так сказала троюродная бабушка твоей сестры. И вот из этих ограничивающих убеждений состоит практически все. Кто-то виноват все время — правительство, футбольная команда.
С собой надо работать — с ленивым, лживым, несовершенным. Ведь что такое духовность? Это твое отношение к своему уходу. Это отношение к смерти — ни больше ни меньше: кто в панике, кто в запое, кто, наоборот, наслаждается каждой секундой, кто романтизирует это все, кто-то экзистенциально, по мгновениям проживает. Когда ты об этом не забываешь, все серые дни становятся немножко светлее и счастливее.
Беседовала Нелли Скогорева
Подпишись на наш канал в Telegram