«Я прочел Догилевой свою программу. «По-моему, все хорошо», — говорит она. А я ей: «А вот этот педагог сказал другое». — «Кто?» — спрашивает. Оказалось, она сама окончила это учебное заведение и у нее был замечательный педагог Левертов, великий. Ей было с кем сравнивать. Вот поэтому со знанием дела сказала: «Кто такой этот педагог? Не слушай никого, поступай — и все».
— Сергей Викторович, недавно по ТВ закончился показ третьего сезона всеми любимого сериала «Казанова». Думаю, как бы я вас сейчас ни пытала, вы не скажете нам, будет ли четвертый сезон и чем закончится ваше противостояние с героем Антона Хабарова?
— Ой, я не то что не хочу сказать, а даже и не знаю. Наверняка у продюсеров есть какие-то задумки. Третий сезон закончился не так давно, и только по его результатам будет понятно, есть ли интерес к продолжению или он исчерпан. Это же связано с немалыми деньгами, и продюсерам надо будет решать, стоит ли вкладываться в продолжение. Если стоит, то им предстоит позаботиться о том, чтобы персонажи развивались и на них по-прежнему было интересно смотреть.
— Ваш герой уже изменился: он стал мягче, женился, в семье появился ребенок. Не вы ли стали инициатором таких перемен?
— Ну, я в том числе. Вообще, на эти вопросы должны отвечать люди, которые серьезно занимаются производством картин, они должны заботиться о развитии каждого образа. Но даже если продюсеры от меня этого не требуют, я, как исполнитель, только тем и занимаюсь.
Когда мне предлагают роль, рассматриваю ее в процессе всей истории. Во-первых, мне надо понять, какое место занимает этот герой — оно первостепенное, второстепенное, третьестепенное или сюжет вообще не изменится, если его не станет. Что им движет? Чего ему хочется и чего категорически не хочется? И мне интересно только тогда, когда я могу воплотить эти желания и нежелания героев.
А если это просто бла-бла-бла — говорящая голова на телеэкране, мне это, безусловно, неинтересно. Еще и чрезвычайно тяжело. И даже если это не прописано, а я вдруг каким-то образом, например из-за денег, отдал свое свободное время какому-то проекту, пытаюсь так или иначе оживить мертвые буквы и сделать роль интересной и значительной. Это нужно прежде всего мне.
— Развитие персонажей особенно важно для продолжительных сериалов, в которых вы и принимаете участие. Но первым из таких проектов, принесшим вам значительный успех, была «Ликвидация»...
— Это был успех прежде всего самого сериала. И хороший пример того, каким неожиданным он бывает. В начале любого проекта все имеющие к нему отношение надеются на успех. И по тому, как они требуют графики моей занятости, знания текста, с какой ответственностью к этому подходят, появляется ощущение, что уж это точно будет бомба. А так чаще всего не случается. Формулы успеха нет, никто ее не знает.
«Ликвидация» сперва кого только не разочаровала. Владимир Машков, посмотрев начало фильма, решил, что это провал. Следующие несколько серий он вообще не видел. У меня там была не такая большая роль, на съемочной площадке я присутствовал наскоками, поэтому полную картину успеха или провала не мог оценить.
А потом, когда начались звонки и поздравления, причем совершенно искренние и в большом количестве, мы поняли, что все получилось. Сейчас сериал постоянно повторяют по ТВ, и зрители подходят ко мне, благодарят именно за него, что бы я ни делал после. Он оказался для меня поворотным. Мистика ли это? Возможно, но скорее подготовленная случайность: способность оказаться в нужный момент в нужном месте. И на этом базируется наша профессия, к сожалению или к счастью.
— Сергей Викторович, а как вы попали в свой первый фильм? В каком месте оказались тогда?
— Помню, меня тогда от шашлыков оторвали. (Смеется.) Это был эпизод в картине «Старые клячи», в котором я приехал на ассенизаторской машине. Не так уж внимательно рассматривал титры, возможно, меня там вообще не было, как и в следующем фильме «Вор», где я точно нигде не указан.
Мы жили в центре Москвы, в получасе ходьбы от Красной площади. И я оборудовал себе кусочек асфальта, можно было делать шашлыки во дворике, недалеко от служебной квартирки, которую мне предоставил театр.
Там было уютненько, даже Олег Павлович Табаков к нам приходил. Мы накрывали поляну на улице и веселились. Соседи злились на нас, может, от зависти. (Смеется.) И даже периодически вызывали милицию, потому что у нас было шумно. И вот однажды во время такого застолья звонок: «Не хотели бы вы, Сергей Викторович, сняться у Эльдара Александровича Рязанова? Но ехать нужно прямо сейчас». Кто же откажется от такого предложения? Мне пришлось перепоручить шашлыки своим друзьям. Быстренько отснявшись, я вернулся, но шашлыков уже не было. (Смеется.)
— Кураж — это, конечно, актерское качество. Вы обнаружили его у себя с детства?
— Мне нравились человеческие эмоции, которые я вызывал. Сначала это был смех. Еще в детстве заметил, что человек смеется от того, что я что-то делаю. Совсем маленьким что-то сказал, и мама рассмеялась, мне это понравилось. При повторной попытке рассмешить не получилось, еще раз — снова не вышло. Потом вдруг опять ни с того ни с сего смех. Я понял, что его вызывать очень сложно, это не всегда получается.
Полярная эмоция — страх, испуг. Тоже острейшее чувство, но достигается полегче. (Смеется.) Оно мне самому было знакомо. В детстве я был трусоватым впечатлительным фантазером и темные места вечером в подъезде проскакивал как пуля. Мне чудилось, что кто-то страшный меня там поджидает и может схватить. Наверное, благодаря этому я физиологически ощущал, в какой момент и другие могут испугаться. Пользовался этим и получал удовольствие от результата. Одноклассники на уроке просили что-то сделать, а их смех заводил меня еще больше. Всем нравилось, но не учителям. Часто мне писали замечания в дневник: «Безобразно вел себя на уроке, примите меры». И меры принимались. (Смеется.) Но это меня все равно не останавливало.
Думаю, вопрос, как воздействовать на публику, который сейчас задают актерам, я исследовал с детства. Так и сложилось, что начал заниматься этой профессией. Хотя все могло пойти по другому сценарию...
— Тем более что папа наверняка хотел, чтобы вы пошли по его стопам...
— Конечно, он хотел, чтобы я стал военным. Он был вполне доволен своей военной карьерой. Отслужив срочную службу на Дальнем Востоке, остался на сверхсрочную. Всю свою сознательную жизнь служил в Вооруженных силах Советского Союза и хотел, чтобы его сын тоже пошел по этой стезе. Но я уже был заражен другой бациллой и даже находил подтверждение со стороны знакомых, которые говорили: «Тебе надо учиться на актера». И я поступил в театральный институт и очень счастлив, что так все сложилось.
Год проучился в казанском театральном училище, а потом была Москва, но не сразу...
— В Москве вы же в первый год не поступили?
— Да. В одном из учебных заведений, не буду называть его, меня после прослушивания оставил на беседу педагог, его имя тоже не буду называть. (Смеется.) Он сказал: «Поверьте мне, вам этой профессией заниматься не надо. Вообще!» И это было, как говорится, словно обухом по голове.
— Но вы ему не поверили?
— Нет, я поверил! В том-то и дело, что до этого была череда неудачных поступлений, и как вишенка на торте — слова педагога. Плюс ко всему он так проникновенно это сказал, с сочувствием даже... Я тогда был очень восприимчивым, и если мне сказали, что не надо этим заниматься, подтвердив предыдущий неудачный опыт, значит, так тому и быть!
Мистика в том, что случилось дальше. Буквально в этот же вечер я оказался на спектакле с участием замечательной артистки Татьяны Догилевой. Я был влюблен в нее в юности, ее обаяние, женственность производили на меня впечатление. В общем, она была одной из моих экранных героинь. И в тот день я впервые увидел ее на сцене! Тут мне друзья говорят:
— А давай к ней подойдем и попросим тебя послушать!
— Как, после спектакля? Куда, зачем?
Я был еще застенчив, хоть и мог нарушать субординацию, в этом смысле бываю иногда неполиткорректным. (Смеется.)
Так или иначе, мы оказались на служебном входе. Догилева выходит после спектакля, собираясь домой. Мы к ней:
— Татьяна, понимаем, что сейчас неудачный момент, но не могли бы вы сказать свое мнение, прослушав парня?
И она без раздумий предложила свою помощь, хоть и была уставшей после спектакля.
— Да, конечно, — сказала Догилева и повела нас в репетиционный зал театра.
Я прочел ей свою программу.
— По-моему, все хорошо, — говорит она.
А я ей:
— А вот этот педагог сказал другое.
— Кто? — спрашивает.
Оказалось, она сама окончила это учебное заведение и у нее был замечательный педагог Левертов, великий. Ей было с кем сравнивать. Вот поэтому со знанием дела сказала: «Да кто он такой, этот педагог? Не слушай никого, поступай — и все». Я снова воспрял духом.
А потом продолжалась череда случайностей, которые сначала отодвинули меня от поступления на курс Олега Павловича Табакова. Случилось так, что с его уже набранного курса после экзаменов по общеобразовательным предметам отчислили треть поступающих. Восемь человек получили двойки за сочинение, и Инна Соломоновна Правдина, профессор, педагог по истории русской литературы, сочла, что они не могут учиться в Школе-студии.
И Табаков, уважая ее, решил: значит, будет дополнительный набор. Я и еще семь человек попали в него. Троих из нас после окончания Школы-студии Табаков пригласил в свой театр, двое и по сей день служат в нем вместе со мной. Это единичный случай, когда после прохождения всех отборочных туров отчислили треть курса. Вот так мистически сама судьба привела меня в профессию.
— ...и вашим учителем стал Олег Павлович Табаков...
— О чем я и мечтал. Я попал в мощное течение под названием Олег Табаков. Это был великий театральный деятель, который оставил свой след в истории театра. Он, конечно, прежде всего великий артист. Помню, рассказывал нам историю: «Сижу ночью на толчке у себя дома в квартире. Читаю газету «Спорт-Экспресс». Листаю, как там кто играет. И вдруг слышу, что кто-то наверху через два этажа спустил по канализации воду, слышу, как она потекла. И я понял, что не один. Во мне вдруг инстинктивно заработал артистический механизм». Я прекрасно понимаю Олега Павловича, потому что со временем сам почувствовал, что этот механизм, работающий у актера 24 часа, приводится в «боевое положение», когда появляется потенциальный зритель. Пробуждается желание выступать и стараться делать это максимально успешно. Табаков считал, что успех, особенно для начинающего артиста, — это важнейшая составляющая профессии.
Я в детстве, видимо, почувствовал эти короткие мгновения успеха и ради зрительских реакций и смешил, и кривлялся, и дразнился, и пугал — все, что угодно.
Что касается Олега Павловича, он был еще и великим менеджером, им восторгались глыбы зарождавшегося тогда российского бизнеса. Он умел выстроить отношения с людьми, которые помогали театру в трудные времена. А совмещать эти две ипостаси — практику и лирику — чрезвычайно трудно. Этим великим даром он тоже обладал.
Еще он был человеком, который задавался целью продлиться в ком-то, в учениках. И заботился о своих студентах не меньше, чем о детях, а может быть, даже и больше. Например, будучи ректором Школы-студии, на год продлил обучение своему замечательному курсу, на котором учились Владимир Машков, Евгений Миронов, Ирина Апексимова, Валера Николаев. Они этот год ездили по заграницам, тогда открылись все «железные занавесы». Побывали в Англии, в Америке, ставили там спектакли, проходили стажировку. Вернулись с двумя или тремя спектаклями, поставленными там, потом здесь их показывали.
Кстати, если бы Табаков не продлил еще на год обучение, то на следующий год не набирал бы курс, на котором оказались я, Сергей Безруков, Виталий Егоров. Вот такие были судьбоносные хитросплетения.
— Говорят, он любил поесть прямо на репетиции...
— Он вообще любил покушать. И делал это везде, не стесняясь. Любил настолько, что у него дома стояло два холодильника. Один, содержимым которого Табаков очень дорожил, закрывался на замок, чтобы никто туда не лазил и все было под контролем. (Смеется.) Одно из замечаний, которое он делал нам, студентам, было таким: «Вы не умеете есть на сцене. Есть нужно так, чтобы зрителям прямо очень захотелось к вам присоединиться. А вы все это так промахиваете, ребята».
Вспомните, как он ел курицу в «Трех мушкетерах», где играл короля, это было так аппетитно и заразительно!
Кстати, его забота о студентах проявлялась и в том, чтобы накормить всех. Тогда многие буквально недоедали. А Олег Павлович был дитя военного голодного времени и знал, что это такое. Помните, каким он сам был в студенческие годы, когда снимался в «Шумном дне», — такой субтильный, с этой тонкой шейкой? В трудные времена Табаков просил своих друзей-бизнесменов помогать театру. Полученную помощь он использовал, подкармливая студентов, и получал отцовское чувство удовлетворения от этой заботы. Главное, чтобы были накормленные.
Поэтому тут можно и подшутить над его отношением к еде, можно и посочувствовать, а можно даже растрогаться... При этом в нем было столько энергии, столько жизненной силы, столько радости! В общем, Табаков был удивительным!
Я знал, что он любит арбузы. И однажды благодаря моим одноклассникам из Камышина мне удалось подарить Олегу Павловичу 75 арбузов на его юбилей — 75-летие.
— Какая у него была реакция?
— «Дурак!» — сказал он, хихикнув. Это он так мило пожурил меня и сразу начал распоряжаться кучей арбузов: это «Табакерке», это театральной школе, эти десять домой. Ему нравилось, что он мог сам насладиться и еще кого-то угостить. Получилось, что я подарил ему не просто арбузы, а возможность поделиться и самому насладиться в полной мере. Поесть, что называется, «от пуза».
А я был очень-очень рад предоставить ему такую возможность с этими арбузами. Потом повторил это на его 80-летие. Перед 85-летием, когда он уже лежал в реанимации, я сказал: «Олег Палыч, скоро юбилей, 85 арбузов за мной». Как-то пытался его все-таки подбодрить, хотя бы через это. И вот недавно на его 90-летие по традиции мои одноклассники прислали машину арбузов, у нас был концерт на Чистопрудном бульваре. И после него я всех пригласил к этой машине, и всем-всем вручили по арбузу.
— Красивая традиция! А как у вас складывались отношения «учитель — ученик»?
— Во-первых, сначала Олег Павлович обратил на меня внимание в сентябре, на поступлении во время дополнительного набора. Он сказал: «Мне нужны Марианна Шульц и Угрюмов Сергей», а остальных шестерых предложил выбрать кафедре. Потом отметил меня на первом курсе, потому что на самостоятельном показе я выбрал роль Васисуалия Лоханкина из «Золотого теленка». Ему очень понравилось, как я это сделал.
А когда спустя год я выбрал повесть Льва Толстого «Отец Сергий» и показал образ главного героя с его внутренним конфликтом вплоть до отрубания пальца. Это Табакову не понравилось. Тогда он сказал: «Угрюмкин, нет, этого тебе не надо. Ты характерный. Тебе природа уже дала характерные проявления. Смешные. Делай это. И не лезь в герои. Есть вон там Виталий Егоров, еще кто-то, вот они герои. А ты посмотри на себя в зеркало. Тебе дано то, что мало кому дается».
Он еще приводил в пример табель о рангах в старых театрах, где больше всего денег получали героиня и комик, но с каскадом.
— А что такое «с каскадом»?
— Это как козырные карты. В каждой колоде есть раздача и есть козырные карты. И ты всегда можешь ими манипулировать.
Каскады — набор штампов, которыми артист владеет филигранно. Они у него всегда есть в запасе. Это рабочие, проверенные моменты, ты можешь подключить их к любому материалу и некие мертвые буквы, написанные на бумаге, оживить своими эмоциями. Их можно произнести так, а можно иначе. Можно к этому еще добавить некий каскад твоих умений, которыми ты взорвешь эти мертвые буквы. И они так залетят в зрителя, что он останется в восторге и еще долгое время будет приходить, смотреть и не понимать, как это сделано. Собственно, за такими впечатлениями и приходят люди в театр и еще и еще раз захотят на это посмотреть и удивиться. И поймут, как справедлива фраза, которую говорил Табаков: театр — «это единственное место, где чудо еще сохранилось».
— Сергей Викторович, именно с таким амплуа Табаков взял вас потом в свой театр?
— Я думаю, на приглашение повлияло следующее обстоятельство. В 1993 году Владимир Львович Машков поставил спектакль «Страсти по Бумбарашу», я тогда учился на третьем курсе. По сути, это был мой первый дипломный спектакль. Я там играл бандита и, видимо, так заметно, что Олег Павлович снова обратил на меня внимание и предложил остаться в театре, подписать контракт. Если бы не эта роль, я бы не попал в число тех, на кого была сделана ставка.
Хотя даже по окончании института и в первые год-полтора у меня так и не соединились эти пазлы — что же такое профессия, как создавать образ.
Это ведь самая главная задача артиста — создание образа. Как, из чего он получается?
Вот как это — «я в предлагаемых обстоятельствах»? Есть мои навыки, чувства, эмоции, есть мой персонаж со своими целями и задачами, другие персонажи с их обстоятельствами, а еще режиссер с его творческим замыслом. Как это все соединить? Какие возможности у моего организма? Где я вываливаюсь из собственной органики? Целый ряд таких сложнейших вопросов, которые касаются моей психофизики, ответы на которые не находились.
Выпустившись из института, я просто был такой заготовкой артиста, болванкой.
— А в чем же тогда заключалась учеба?
— Если коротко — cмотреть, слушать, наблюдать, запоминать. А главное — выходить на сцену и пробовать перевоплощаться в других людей, в героев придуманных историй, постараться сделать их интересными.
Знаете, театральная педагогика — сложная вещь. Методики нет, каждый мастер и есть методология. А Олег Павлович еще такой непростой педагог, он все время разговаривал эзоповым языком. Пользовался постоянно какими-то аллегориями, цитатами, мог вдруг рассказать про бабушку, про помидоры, которые она выращивала, а потом отбирала — какие себе оставить, какие на продажу. И еще массу ассоциативных вещей, которые я тогда не мог понять. Но у него был ассистент Михаил Андреевич Лобанов, царствие ему небесное, который нам постоянно расшифровывал, что именно имел в виду учитель.
И уже потом, став актером театра, на примере больших спектаклей, которые сначала смотрел, а потом в них участвовал, я начал что-то понимать. Например, на «Матросской Тишине» как зритель плакал несколько раз, посмотрев ее из зала.
То есть у меня очень много впечатлений и как у зрителя, и как у участника. Даже у Владимира Львовича Машкова нет такого опыта, потому что он все время на сцене и посмотреть, как Машков играет Абрама Шварца, не может. (Смеется.)
А у меня была такая возможность. Я ею воспользовался, и у меня получилось. А потом в нулевых появилось кино, и оно как-то пошло-поехало, что называется.
И я для себя сформулировал просто, за что могу отвечать, за что не могу, что мне важно в профессии, что неважно. В общем, как-то полегче стало, пазлы сложились.
— Но в кино вас используют не в качестве «комика с каскадом», а предлагают галерею бандитов, следователей, военных...
— Сейчас у нас продюсерское кино, которое в основном использует стереотипы. Я ничего не могу с этим поделать. Да, в этом смысле вкусовщина, конечно. Продюсеры, видимо, боятся доверить мне других персонажей.
Была такая смешная история. Меня утвердили на роль в одном проекте с уже знакомыми мне людьми — кинематографистами и продюсерами. Я им доверяю, мы с ними много работали.
И вот один из продюсеров как-то пришел на премьеру спектакля «№ 13D» в МХТ, где я был занят. А он только что утвердил меня на роль какого-то очередного «серьезного человека». И увидев меня в этой острохарактерной роли, был разочарован, как ребенок. Даже оказался на грани того, чтобы не снимать меня в своем кино.
Говорит: «А как же ты у меня сейчас будешь играть вот этого серьезного человека?» Я думал, он шутит, потому что у нас до этого была череда удачных проектов. А он решил, что я совсем уже поехал крышей в этой характерной роли. Видимо, она произвела на него такое впечатление, что готов был отказаться от меня. Потом я ему сказал: «Слушай, ну это странно. Ты просто увидел меня в другом образе, но это же не отменяет того, что я сделаю роль в твоем проекте».
Вот вам подтверждение того, как сильны бывают стереотипы, как они влияют на жизнь и на профессию в частности.
— Сергей Викторович, вы хорошо однажды сказали: «Если хотите посмотреть меня другого, приходите в Театр Табакова». На какой спектакль надо прийти, чтобы увидеть Угрюмова-комика?
— В театре моя палитра разнообразнее. В отличие от кино, там у меня нет ни одного военного или следователя. Хотя не совсем... Например, сегодня мы играем спектакль «И никого не стало» по произведению Агаты Кристи. Мой персонаж — бывший сотрудник уголовного розыска. Но при этом он появляется в истории так, чтобы никто не догадался об этом. То есть ему нужно подключать какие-то свои актерские данные. Он для себя придумал какую-то легенду и пытается соответствовать ей. Получается роль в роли.
Еще у нас есть «Страсти по Бумбарашу», там я генерал. По форме спектакль острый, графичный и совсем не похож на то, что я делаю в кино. Таких военных в моем исполнении еще никто не видел.
А недавно вышла третья редакция упомянутого уже мной спектакля с новым названием «ТОТ самый № 13». Там у моего персонажа довольно большой объем и много задач. Он попадает в острую ситуацию, и ему совсем не до смеха, но людям смешно.
Все эти роли для меня дороги, и это всё — мои дети. Я не могу сказать, что кого-то люблю больше, кого-то меньше. По одной какой-то роли трудно судить обо мне как об актере. Лучше прийти и посмотреть несколько моих работ, чтобы составить более-менее объективное впечатление.
Вот вы меня спрашиваете, на какую роль надо прийти, чтобы она перевернула представление обо мне. А я не знаю, что думают обо мне зрители, потому что меня нет в соцсетях. Пользуясь случаем, хочу сейчас подчеркнуть: ни в каких соцсетях. Если кто-то ведет какие-то блоги от моего имени, то мне непонятно, для чего им это нужно. Но все, кто принимает в этом участие, должны понимать, что это не я и мне это неинтересно. Не то что неинтересно мнение зрителей — если кому-то хочется мне что-то сказать, он может подойти и сделать это после спектакля. Как, например, я однажды от полноты чувств.
Есть такой актер Игорь Скляр, все знают его по фильму «Мы из джаза», ну такой красавчик. И вдруг я его увидел на спектакле «Братья и сестры» Льва Додина, когда у этого питерского театра были гастроли в Москве.
Там все актеры хорошо играли, но один персонаж выделялся, и я уверен, он был прописан незначительно. Какой-то юродивый в деревне, который ковылял, как-то странно разговаривал, непонятно шепелявил, хромой — в общем, юродивый, дурачок. И его исполнял этот вот красавчик. А он то появится, то уйдет опять куда-то. И я поймал себя на мысли, что как зритель хочу, чтобы он вышел. Где он, куда он ушел этот замечательный интересный человек? Каждый его выход вызывал у меня восторг.
С этим восторгом я долгое время ходил, пока не увидел Скляра на «Мосфильме». Подошел к нему и сказал: «Я уже долго хожу беременный этим впечатлением и хочу вам отдать его, чтобы поделиться, сказать, что вы прекрасный артист!» Он был удивлен, конечно.
Представьте: вы с кем-то беседуете, и вдруг подходит какой-то восторженный молодой человек и рассыпается в комплиментах. А мне просто показалось мало аплодисментов после спектакля и очень захотелось высказать лично свое восхищение. Иногда и ко мне зрители подходят, если человеку надо подойти, он это сделает. А если нет, ну пусть ходит с этим впечатлением.
— Вы хотите сказать, что вас не осаждают толпы поклонников обоих полов?
— У меня нет ни одной толпы поклонниц и тем более поклонников. Никто перед спектаклем не спрашивает лишний билетик на Угрюмова. (Смеется.) Нет, я думаю, что есть те, которым нравлюсь, женщины и мужчины, которые иногда могут подойти и сказать какие-то комплименты, а могут и не подойти.
Не знаю, это поклонники — не поклонники. Я, к счастью, не сильно завишу от этого. Знаете, в «Современнике» в свое время был такой артист Валентин Никулин. Про него ходит байка, что после поклонов он быстро переодевался и бежал к станции «Чистые пруды» навстречу зрителям, которые вышли после спектакля и направлялись к метро. И получал свою минуту славы, когда один или два человека обязательно подходили и говорили, как они впечатлены его игрой. Такой был загадочный артист, который сам себя загадал.
Что касается меня, когда подходят с положительным посылом, это конечно, очень приятно.
— Вашей преданности Театру Олега Табакова больше тридцати лет. Неужели никогда не было соблазна уйти?
— Однажды был момент, когда я хотел уйти и вообще бросить профессию актера. Такой кризис случился в середине 90-х годов. Развалилась огромная страна, и у меня появились вопросы, на которые не находилось ответа: что происходит, как, почему, что это такое, куда все устремилось? Денег не хватало, я понимал, что если семья начнет разрастаться, то я как мужчина не смогу ее обеспечивать. Начали катастрофически таять юношеские надежды, они сменились каким-то глобальным разочарованием. Значит, надо что-то менять.
Тогда многих выбрасывала эта центробежная сила, и они уходили в никуда, в какую-то другую жизнь. Целыми курсами, за исключением двух-трех человек: кто шел в бизнес, кто уезжал за границу. И я подумывал о том, чтобы уйти. Но, слава богу, остался. Видимо, сильнейшая гравитация была у этой планеты под названием Олег Табаков.
Я остался в орбите театра и вот уже больше тридцати лет счастливый человек.
— Вы — счастливый человек и в качестве киноартиста. Ваши бандиты были востребованы в 90-е годы, следователи и военные — сейчас, вы всегда герой. Остались ли у вас еще какие-то пожелания к своей карьере?
— Я, безусловно, рад тому обстоятельству, что в основном мне встречались прекрасные, достойные люди, которые окружали меня и влияли на мою судьбу или просто были рядом. И уже этого достаточно, чтобы у меня от жизни складывалось впечатление, что она прекрасна.
У меня много длительных проектов. Наверное, немало артистов мечтают о таком: попасть в какую-то долгую историю, чтобы хотя бы чувствовать, что ты в работе. В этом смысле мне грех роптать. Но, конечно, хотелось бы, чтобы часть моей профессии, которая лежит в кинопроизводстве, была все-таки поразнообразнее, чтобы там тоже расширилось мое поле деятельности. В какой-то момент я уже начал сомневаться, что в кино могу сделать что-то так же успешно и так же внятно для себя, по крайней мере, ну и для зрителя тоже, естественно. Что-то совсем другое.
Специально ломать стереотипы, отказываясь от ролей, которые мне предлагают, я не буду. Это часть моей профессии, и она лежит и в творческой, и в коммерческой плоскости. Если хотят, чтобы я зарабатывал деньги только таким способом, если видят меня только в этом, пусть будет так. Как Епиходов в «Вишневом саде» говорил: «Я не ропщу, привык и даже улыбаюсь». Для меня отдушина — мой театр. И это всегда приоритет, об этом все знают.
Были и попытки на телевидении нырнуть в совсем другое. И то ли они не произвели должного впечатления, то ли это было не так рейтингово, не знаю, но приглашений больше не было. И если у меня будут силы и возможности, я бы с удовольствием в эту историю вернулся.
— Сергей Викторович, а каким должен быть ваш партнер, чтобы вы были им довольны?
— Олег Павлович учил нас внимательно относиться к партнеру. Это самое главное. Что если между партнерами вдруг возникает, как он называл это, «вольтова дуга взаимопонимания», зритель ее если не видит, то, по крайней мере, чувствует... И это самое чудесное, что может быть. Потому что если вышли на сцену два человека и по очереди говорят текст, это будет, скорее всего, провал. Ну, по крайней мере неинтересно. Или интересно, но очень короткое время. А если выходят два человека или большая компания и между ними создаются правдоподобные чувственные отношения, конфликты, тогда возникает настоящая магия. И за ней интересно наблюдать зрителям, да и нам самим интересно в этом существовать.
Поэтому к партнерам у меня такое же пожелание — участвовать в этой магии. И если так случается, я в этот момент успокаиваюсь и наслаждаюсь. Скажу так: в основном мне везет на партнеров.
— А есть среди них какие-то особенные для вас?
— Конечно, есть. Но называть их не буду. Я сразу представил читающих людей, которые говорят: «Ну вот, Угрюмов не хочет со мной встречаться!» или, наоборот: «Угрюмов считает меня любимым партнером». И сразу: «Да кто он такой, что он не хочет со мной работать?!» Начнется вот это все. (Смеется.) Артисты же одни из самых впечатлительных людей. Поэтому тут давайте без персоналий.
— Как скажете... Мне кажется, кинозрителю трудно представить вас плачущим и так же сложно смеющимся. Что может вызвать у вас такие сильные эмоции?
— Тут надо разграничить меня как человека и как зрителя. В обычной жизни, конечно, слезы вызывает прежде всего потеря близких людей. У меня может вызвать слезы искренность человека, она всегда производит впечатление. А смеюсь я нелегко, рассмешить меня трудно. Если речь идет о гомерическом смехе, такого смешного я уже давно не видел. Но как у зрителя у меня часто появляются слезы восторга, если вижу что-то талантливо сделанное, могу даже и рассмеяться. Если увижу Аркадия Исааковича Райкина на экране, я, конечно, рассмеюсь.
В качестве зрителя, сколько бы ни смотрел фильм «Служебный роман», восхищаюсь этими замечательными артистами, вижу несомненный талант и погружение в роль. Я сам, будучи артистом, знаю, из чего ткется эта ткань. Но при том, когда оказываюсь зрителем, с удовольствием погружаюсь в эту ипостась.
Или, например, молодые люди, наши студенты. Если во время выхода на сцену у них вдруг на секунду проскочит что-то природное, это вызывает восторг. Талант меня восхищает, аж дух захватывает и комок к горлу подкатывает от величия того, что заключено в человеке, насколько он может быть прекрасен.
Вот это прекрасное, если оно есть, всегда вызывает у меня слезы умиления и восторга.
— Кстати, о студентах. Учитывая трудности во времена вашей учебы, как вам сейчас преподается в Московской театральной школе Олега Табакова?
— Мы с вами коснулись проблем преподавания во время моей учебы. Вы скажете: «Но есть же система Станиславского!» Конечно, однако ее нельзя назвать жесткой методикой. Из всех теоретиков да и практиков театра у него была самая удачная попытка проследить путь артиста к успеху. Он написал книгу «Моя жизнь в искусстве». А если я напишу «Моя жизнь в искусстве», это не значит, что она его, Станиславского, жизнь. Она будет моя. Тоже дорога на сцену, но немножко другая. И у каждого из нас она будет другая, эта дорога. Место одно, а пути туда разные.
А когда ты к тому же пытаешься поделиться своим опытом, для этого тебе надо сформулировать свое личное понимание этого пути. А чтобы сформулировать, его надо понимать, практически проверить. А потом, объяснив, это еще надо сделать так, чтобы тебя услышали, а не просто слушали. Поэтому прежде, чем что-то попытаться объяснить, надо взять за основу какие-то базовые вещи, некий общий знаменатель.
А дальше, когда один кто-то услышит и поймет, а трое других не поймут, к ним надо будет еще подобрать ключи, как к закрытой двери.
Такая большая кропотливая работа, и поэтому выработка очень маленькая. Из условных десяти человек только один или два могут состояться в нашей профессии. Табакову было это видно, у него было какое-то свое увеличительное стекло для этого, чутье. У нас, педагогов ошибки случаются, безусловно. Иногда ты оцениваешь человека и рассчитываешь на то, что у него хороший потенциал, а он вдруг раз — и быстро исчезает. С чем это связано, я не знаю.
— А вы допускаете, что случится такая история, как с вами, и состоявшийся актер скажет: «Мне когда-то Сергей Викторович Угрюмов сказал, что я не гожусь для этого дела»?
— Нет. Потому что я через это прошел и никогда никому не скажу, что ему не надо заниматься нашей профессией. Могу конкретно объяснить человеку: «Сейчас, в данный момент, ты вышел на сцену, и это было ужасно, на мой взгляд». Но я тут же сделаю оговорку, что это мое субъективное мнение и оно может быть ошибочным.
Скажу, что объективность возникает, только когда несколько авторитетных педагогов, моих коллег, сошлись во мнении, что это было хорошо или это было плохо. И тут же приведу аргументы, и в этом будет некая объективность. Но опять-таки, это при том, что мы все равно вращаемся в своем поле. В ином поле, в какой-нибудь другой театральной школе, такое будет принято с восторгом. Подобное случалось и может случаться.
Надо сказать, что я тоже у студентов постоянно учусь. Владимир Львович как-то озвучил этот лозунг: «Уча, учусь!» Ведь нет такой жесткой точки, где я всего достиг. Нет, артистическая, да и любая творческая или нетворческая профессия — это целый путь развития человека. И поэтому тут постоянно меняешься, продолжая учиться.
— Интервью подходит к концу, а мы с вами не поговорили о личной жизни...
— Знаете, я быстро отучил своих одноклассников и одноклассниц, вообще знакомых задавать такие вопросы: «Правда, что эти развелись?», или «А она сейчас с кем?», или «Эти еще женаты?»
Всем интересно. Нет, личная жизнь — это личное. Все думают, что если человек выходит на сцену перед публикой и у него публичная профессия, то обязательно нужно обнародовать и свою личную жизнь, как ты, к примеру, носки стираешь или дырки на них зашиваешь.
И хоть я и понимаю интерес людей к этой теме, но поставьте себя на наше место. Вы бы хотели, чтобы все знали про вашу личную жизнь? Прямо слышу ответ. (Смеется.) Артисты — эмоциональные люди, и наша личная жизнь, наверное, ярче, чем у многих. Но это не повод раскладывать ее перед зрителями. Тем более что подводить итоги рано, это всегда процесс, пока мы живы. А потом вы сами все узнаете. (Смеется.)
— Если доживем! Давайте о позитивном. Сергей Викторович, сколько проектов у вас сейчас «на столе»?
— Съемки «Казановы» закончились в декабре. Сейчас началось продолжение «Мосгаза», 12-й сезон.
Еще впереди две пробы, на которые надо сходить, познакомиться с режиссерами и обговорить кое-какие моменты творческого плана. Потом будет понятно, состоятся проекты или нет, поэтому называть их не имеет смысла. В театре тоже, надеюсь, Владимир Львович что-то планирует. Скоро должна запуститься наша основная большая сцена на Сухаревской. Историческая малая сцена, наш подвал, уже работает, там играются спектакли. Поэтому процесс идет, все прекрасно.
— А чего вы ждете от будущего, кроме новых проектов?
— Что оно будет не хуже прошлого как минимум. Чтобы я не производил на зрителей отвратительного впечатления. И человек не подходил ко мне с таким текстом: «Вот я долго ходил беременным, но должен уже сказать, какая же ты тварь, какая же скотина! Какой ты мерзкий артист! Зачем ты этим занимаешься?» — как мне тогда сказал тот педагог. (Смеется.) Чтобы я не разочаровал и своих партнеров, фамилии которых мы не упоминали. (Смеется.) Да и весь творческий коллектив, чтобы они снова хотели со мной работать. Вот это для меня самое важное. Еще я всегда жду новых впечатлений и восторгов от талантов, живых эмоций.
Беседовала Нелли Скогорева
Подпишись на наш канал в Telegram