«...Легким шагом, как сон, как мечта, в мою жизнь... вошла длинноногая, зеленоглазая девочка, и взяли меня за руку, и сказали: Вы мой!»
История любви легендарного шансонье Александра Вертинского и его жены Лидии похожа на настоящую сказку, где были и удивительная история знакомства в далекой стране, и переезд на родину, и появление двух долгожданных дочерей, и много-много счастья.
В конце мая 1957 года, через несколько дней после смерти известного шансонье и киноактера Александра Вертинского, его вдове Лидии приснился сон.
«Муж и я идем очень быстро по перрону вокзала вдоль стоящего поезда, — рассказывала Лидия Владимировна. — Александр Николаевич держит меня под руку, очень волнуется и боится опоздать. Он уезжает, я его провожаю. Он говорит, что поезд его номер пять и вагон номер пять, а место шестое. «Лиля, не забудь!» Через несколько дней на Новодевичьем кладбище, где похоронен Александр Николаевич, в конторе я получила пропуск, который тогда полагался туда на вход. Развернув его, я прочитала, что Александр Николаевич Вертинский похоронен на участке номер пять, ряд пятый, место могилы шестое...»
«Поначалу она была в таком шоке, что начала гадать на блюдечке: «Саша разрешит, Саша не разрешит». У нее даже как бы немножко крыша поехала. Он у нее все время в сердце был», — вспоминает старшая дочь Вертинских Марианна Александровна.
До конца своей жизни, а скончалась Лидия Вертинская в декабре 2013 года в возрасте 90 лет, она продолжала любить и боготворить своего супруга. Замуж больше не вышла, хотя на момент смерти мужа ей было всего 34 года, никому не позволяла ничего менять в квартире — все вещи Александра Николаевича оставались на своих местах. Писала воспоминания и каждый день перечитывала его стихи, письма. В 2004 году Лидия Владимировна решила опубликовать кое-что из своего архива в книге «Синяя птица любви».
«От этого времени у меня остались все его письма и стихи. Никогда не думала о том, чтобы их печатать. Зачем? Кому они нужны, кроме моих дочерей и, может быть, внуков? — рассуждала Вертинская. — Но чем чаще я перечитываю пожелтевшие страницы, исписанные крупным отчетливым почерком Александра Николаевича, тем настойчивее, неотвязнее мысль: не может, не должно это богатство принадлежать мне одной... В этих письмах весь Вертинский, каким я его знала. Страстный, щедрый, любящий, знающий, что такое истинное чувство, истинное страдание. Сейчас так уже не пишут...»
«Я хочу сказать Вам, моя любимая, что с тех пор как что‑то случилось, что‑то сдвинулось, растаяло, сломалось, с тех пор, как в Вашем сердце, Снегурочка моя, любовь растопила лед, с тех пор как Вы решили что‑то у себя в уме и какая-та струна лопнула, жалобно зазвенев... С тех пор... все стало складываться для меня удачно и счастливо. Теперь все, до чего я ни касаюсь, удается у меня...» — писал Лидии в одном из первых своих писем Александр Николаевич.
Они познакомились в Шанхае в 1940 году. К тому времени известный автор и исполнитель Вертинский после отъезда из Советской России почти двадцать лет как жил в эмиграции, выступая в разных странах — Турции, Румынии, Германии, Франции, Америке, Палестине... И вот в 1935-м переехал в Китай.
Грузинка по отцу (из знатного княжеского рода) Лидия Циргвава родилась в Харбине в семье работника управления Китайско-Восточной железной дороги. Девочке было девять лет, когда папа скоропостижно скончался. Лидия с мамой переехала в Шанхай, где выжить им помогали родственники. Отучившись в закрытом английском пансионе католического женского монастыря, девушка устроилась работать в местном порту в контору пароходной компании Моллера.
«Однажды в пасхальный вечер в нашей небольшой компании возникло предложение послушать Вертинского, — вспоминала Лидия Владимировна. — До этого я знала Вертинского только по пластинкам и была его поклонницей, но никогда его самого не видела. И мы приехали в кабаре «Ренессанс». Полутемный зал в сигаретном дыму. Небольшое возвышение для джаза. На сцену выходит пианист. И рядом возникает человек в элегантном черном смокинге. Вертинский! Какой он высокий! Лицо немолодое. Волосы гладко зачесаны. Профиль римского патриция! Он мгновенно окинул притихший зал и запел. На меня его выступление произвело огромное впечатление. Его тонкие изумительные и выразительно пластичные руки, его манера кланяться — всегда чуть небрежно, чуть свысока. Слова его песен, где каждое слово и фраза, произнесенные им, звучали так красиво и изысканно. Я еще никогда не слышала, чтобы так красиво звучала русская речь, слова поражали своей богатой интонацией. Я была очарована и захвачена в сладкий плен.
«Так редко поют красиво в нашей земной глуши...»
Почему‑то в тот вечер мне особенно запомнилось, как он пел «Прощальный ужин»:
Я знаю, даже кораблям
Необходима пристань.
Но не таким, как мы! Не нам,
Бродягам и артистам!
Последнюю фразу он произносил почти что с вызовом, как будто швырял перчатку кому‑то невидимому в зале. И было в нем в тот момент столько достоинства, актерской гордости! Но в этот миг я не испытывала к нему ничего, кроме... жалости. Я была юна, неопытна, совсем не знала жизни, но мне захотелось защитить его. Слова этой песни поразили и больно ранили меня. И всю мою неразбуженную нежность и любовь я готова была отдать ему. Отдать с радостью. Потому что никого прекраснее его нет. И никогда в моей жизни не будет. Я это знала, сидя в прокуренном зале «Ренессанса».
По счастливой случайности вместе с Лидой оказались знакомые Вертинского. Он подошел, и 17‑летнюю девушку и 51‑летнего артиста познакомили. Циргвава предложила Александру Николаевичу присесть за столик. Он согласился и, как потом часто шутил, «сел — и навсегда!»
«...Легким шагом, как сон, как мечта, в мою жизнь... вошла длинноногая, зеленоглазая девочка, и взяли меня за руку, и сказали: Вы мой!» — писал артист позже.
«Дело не только в ее юности и красоте, она для него была эталоном женского начала. Она была его обожательницей, обожательницей его искусства, его мысли, его личности, — рассуждает младшая дочь Вертинских Анастасия Александровна. — Она все время смотрела на него как на божество, утешала его. В ней, конечно, было это утешительство».
«Александр Николаевич приглашал меня на свои выступления. Он пел, а я слушала... Вертинский окончательно меня околдовал, — вспоминала Лидия Владимировна. — Себя он называл «кавказским пленником»: ему очень понравилось, когда он узнал, что я по отцу грузинка, так как он всегда обожал грузин. «Я их очень люблю, — сказал он и спросил: — А как вас грузины зовут?» Я ответила, что меня все зовут Лиля, но грузины не выговаривают букву «я», и поэтому у них получается «Лила». Александр Николаевич улыбнулся: «Как это замечательно! Я вас тоже буду звать Лилой, но и вы меня тогда зовите Сандро». Такая у нас началась игра. Он звал меня Лила, а я его Сандро».
Вертинский активно ухаживал за девушкой, посвящал возлюбленной песни, почти каждый день писал письма, присылал цветы.
Ты смотри, никому не рассказывай,
Как люблю я тебя, ангел мой.
Как тебя в твоем платьице газовом
По ночам провожаю домой.
А букеты всегда сопровождал записками: «Персидскую кошечку» с днем Рождения — поздравляет влюбленный в нее — «Бедный, бедный человек» — Sandro», «Свою любимую поздравляю с праздником. Сандро», «Доброе утро, Орленочек! Вставайте и рисуйте! И позвоните в Ренессанс, а то я соскучился. Пойдем гулять. Саша».
«Однажды на Пасху он прислал чудо-деревцо в красивой керамической восточной кадочке. Это была маленькая низенькая яблоня, выращенная японским методом. А самое замечательное чудо было в том, что две густые ветки были усыпаны белыми яблоневыми цветами, а третья — темно-розовыми. Это было поистине сказочно, я часами любовалась такой красотой», — рассказывала Вертинская.
«Если бы когда‑нибудь вы стали моей женой — это было бы таким огромным счастьем», — говорил он ей. Но мама девушки Лидия Павловна была категорически против брака дочери с великовозрастным певцом. Во-первых, она хотела уберечь ее от раннего вдовства. Во-вторых, в народе ходили слухи о любвеобильности Вертинского.
Например, в свое время ему приписывали роман со звездой русского немого кино Верой Холодной. Однако на самом деле это были платонические отношения. Тогда еще начинающий артист, приехав в Москву, познакомился с военным Владимиром Холодным, у которого была супруга Вера.
«Как‑то, повстречав ее на Кузнецком, по которому она ежедневно фланировала, я предложил ей попробовать свои силы в кино, — вспоминал в своей книге «Дорогой длинною» Вертинский. — Она вначале отказывалась, потом заинтересовалась, и я привез ее на кинофабрику и показал дирекции. Холодная понравилась. Постепенно ее стали втягивать в работу. Не успел я, что называется, и глазом моргнуть, как она уже играла картину за картиной, и успех ее у публики возрастал с каждой новой ролью...
Я был, конечно, неравнодушен к Вере Холодной, как и все тогда. Посвящая ей свою новую, только что написанную песенку «Маленький креольчик», я впервые придумал и написал на нотах: «Королеве экрана». Титул утвердился за ней. С тех пор ее так называла вся Россия и так писали в афишах.
Я часто бывал у нее и был в хороших отношениях и с ней, и с ее сестрой, и с ее мужем. А с ее маленькой дочерью Женечкой я играл в детской, дарил ей куклы и был, в общем, свой человек у них. Вера всегда помнила, что я впервые подсказал ей путь в кино. Из никому не известной молодой женщины она сделалась кинозвездой. Многие свои песни я посвящал ей. Как‑то, помню, я принес ей показать свою последнюю вещь «Ваши пальцы пахнут ладаном». Я уже отдавал ее издателю в печать и снова посвящал Холодной.
Ваши пальцы пахнут ладаном,
А в ресницах спит печаль.
Ничего теперь не надо нам,
Никого теперь не жаль...
Когда я прочел ей текст песни, она замахала на меня руками: «Что вы сделали! Не надо! Не хочу! Чтобы я лежала в гробу! Ни за что! Снимите сейчас же посвящение!»
Помню, я немного даже обиделся. Вещь была довольно удачная, на мой взгляд (что и подтвердилось впоследствии). Все же я снял посвящение.
Потом, через несколько лет, когда я пел в Ростове-на-Дону, в номер гостиницы мне подали телеграмму из Одессы: «Умерла Вера Холодная».
Оказалось, она выступала на балу журналистов, много танцевала и, разгоряченная, вышла на приморскую террасу, где ее прохватило резким морским ветром. У нее началась испанка (как тогда называли грипп), и она сгорела как свеча в два-три дня.
Рукописи моих романсов лежали передо мной на столе. Издатель сидел напротив меня. Я вынул «Ваши пальцы» из этой пачки, перечел текст и написал: «Королеве экрана — Вере Холодной».
А еще ходили разговоры, что на момент знакомства с Лилей Вертинский был... официально женат. И судя по всему, это было правдой.
История о первом браке Александра Вертинского полна загадок. По некоторым данным, с Рахиль (Раисой) Потоцкой, представительницей очень богатой семьи, артист познакомился в Польше. Поженились они не то в Берлине, не то в Париже в 1924 году и прожили вместе семь лет. А официально развод оформили лишь в 1941‑м. Известно, что после свадьбы первая жена Вертинского стала Ирен Вертидис. Дескать, у артиста был фальшивый паспорт с греческой фамилией, благодаря которому он и смог попасть в Европу.
Хотя Александр Николаевич об этом факте своей биографии ничего не написал в мемуарах, вот отрывок из его письма Лидии от 13 марта 1941 года: «...Помните, когда‑то в такси Вы меня спросили: любил ли я свою жену и т. п. Я ответил: «Не знаю, любил ли я, — одно только могу сказать Вам наверное: я никогда не был счастлив. Вот теперь, в первый раз в моей жизни, — я счастлив!»
Артисту приписывали роман и с голливудской звездой Марлен Дитрих.
Познакомились они в Париже, Марлен обожала все русское и пришла в кабаре послушать Вертинского. Она уже снялась в нескольких фильмах, карьера ее складывалась весьма успешно, и вскоре Дитрих перебралась в Голливуд. А через некоторое время и Вертинский отправился в Америку с гастролями. Там они встретились вновь, судя по воспоминаниям артиста, совершенно случайно, и продолжили дружбу.
Марлен, уже освоившаяся в Голливуде, знакомила Александра с продюсерами, режиссерами, студийными боссами. Некоторое время они даже жили вместе на шикарной вилле актрисы. Но певец чувствовал себя там чужим, да и находиться рядом с такой капризной звездой — предприятие не из легких. Об этом периоде личной жизни Вертинский написал песенку:
Вас не трудно полюбить,
Нужно только храбрым быть,
Все сносить, не рваться в бой
И не плакать над судьбой.
Надо розы приносить
И всегда влюбленным быть,
Не грустить, не ревновать,
Улыбаться и вздыхать...
На выступлениях в китайских ресторанах и кабаре у Вертинского тоже случались увлечения. Например, в мае 1940 года, как раз в первые дни знакомства с Лидией Циргвава, он пишет ей: «...Потом насчет «девочки из бара». Да. Она мне нравилась. Ровно столько времени, сколько может нравиться какая‑нибудь вещь в витрине магазина. Пока Вы не войдете в магазин, не возьмете это в руки и не убедитесь, что это «гнилой товар». Она мне нравилась, поскольку я ее не знал. Потом я увидел, что она грубая, невоспитанная и «вульгарная девочка для матросов». Вот и все. У меня с ней ничего не было. Просто я «вообразил» себе ее!.. А потом убедился, что она ничего не стоит... И вообще, для дальнейших Ваших «сомнений» во мне рекомендую Вам те слова, которые я сказал Вам в машине вчера: «Сколько бы ни было в моей жизни «встреч» — счастья у меня никогда не было! Счастье — это Вы. И только Вы!»
Сопоставив все эти разговоры, мама Лидии, конечно же, была категорически против брака. Да и сама она поначалу сомневалась.
«Александр Николаевич все время уговаривал меня выйти за него замуж, — вспоминала Лидия Вертинская. — Но я не представляла свою жизнь с ним. Я должна была оставить работу в конторе Моллера и потерять казенную квартиру. А работать мне все равно бы пришлось: Вертинский зарабатывал немного и непостоянно. Я знала, что, если стану женой известного артиста, контора Моллера меня уволит. Александр Николаевич обычно жил в отеле или снимал квартиру. Что мне было делать в номере отеля? И наконец, куда денется моя мама? Проблем было много... Дома продолжались скандалы. Мама узнавала о наших встречах и не могла смириться. Ее аргумент против замужества: мало того что Вертинский работает в «кабаке», он стар — старше меня на 34 года! Мама кричала в запале и гневе, приходя в негодование от одной мысли, что я могу стать женой Вертинского. Мамины приятельницы и друзья также горячо отговаривали меня от этого брака, но скандалы с мамой были серьезнее. Александр Николаевич в письмах просил меня познакомить его с мамой, убеждал, что она, узнав его поближе, увидит — он хороший и порядочный человек, и обязательно смягчится. Я мялась, язык не поворачивался сказать, что все дело в большой разнице в возрасте между нами. Он этого совсем не понимал, ему это даже в голову не приходило!»
К слову, мама Лидии рано овдовела, поскольку ее муж был старше... тоже на 34 года! Поэтому она и была категорически против. Мечтала, чтобы дочь вышла замуж за американца или англичанина и уехала из Китая.
Тем временем Вертинский в своих письмах параллельно с просьбами о встрече с Лидией Павловной описывал, какой будет свадьба: «Попробуйте ее потихоньку подготовить к тому, чтобы она хоть познакомилась со мной! Я хочу, чтобы все было прилично, как у людей! Чтобы была свадьба с мамой и гостями и чтобы Вы были в белом, чтобы со мной стояла невеста. Это бывает только раз в жизни. У меня, да и у Вас, этого еще никогда не было. А это остается потом на всю жизнь как светлое воспоминание. И будет, право, очень обидно, если все придется делать тайком, — озираясь, как будто мы что‑то украли! Не лишайте меня такой радости. Я ведь поэт, и душа у меня впечатлительная. Для меня это будет источником творчества! И новой, совсем иной, жизни!»
Стоит заметить, что к тому времени у Александра Вертинского созрело твердое желание вернуться в Советский Союз. Когда он уже проживал в Китае, в 1937 году, ему поступило такое предложение — советскому правительству тогда были необходимы показательные возвращения эмигрантов. Александр Николаевич был не против, но к тому времени у него образовались долги (Вертинский вступил в рискованное предприятие: стал совладельцем кабаре «Гардения», но уже через месяц оно потерпело крах). Он вынужден был остаться, чтобы заработать деньги и расплатиться с кредиторами. Чтобы хоть как‑то оправдаться за свою «безыдейность», продемонстрировать лояльность, начал писать в советскую газету «Новая жизнь» в Шанхае, выступал в клубе советских граждан...
Все‑таки мама Лидии смирилась с выбором дочери, и 26 апреля 1942 года в кафедральном православном соборе состоялось бракосочетание. В своих мемуарах писательница Наталья Ильина так описывала это событие: «Появляется жених с веточкой флердоранжа в петлице — одобрительный шелест в толпе: элегантен, прекрасно держится. Наверху, под куполом, звучат голоса хора, приветствующие появление невесты («Гряди, гряди, голубице!»), и снова шелест, теперь восхищенный — хороша собой невеста. Шелест возобновляется, когда венчаюшиеся идут к атласному коврику: кто первый ступит? (Примета: ступивший первым будет главенствовать в семье.) Торжественный момент: красавцы шаферы Левка и Гига поднимают венцы над головой Вертинского и тем воздушно-белым, что украшает головку невесты...
Свадебный прием был устроен в «Мексикане», там в то время пел Вертинский. Разносились коктейли и сандвичи, хлопали пробки шампанского, цыгане пели заздравную, и народу столько, что к молодым не проберешься».
По словам Лидии Вертинской, было ощущение, что поздравить молодоженов приезжали со всего Шанхая. Преподнесли много подарков, кстати, потом их ночью кто‑то из ресторана выкрал. Уцелела только посуда из серебра, которую прислали в качестве подарка на квартиру. Серебро Вертинский сдал ювелиру, чтобы тот взамен сделал два обручальных золотых кольца с гравировкой «Лидия» и «Александр».
В марте 1943 года, когда Лидия Вертинская была беременна первой дочерью, Александр Николаевич написал письмо народному комиссару иностранных дел СССР Вячеславу Молотову: «Дорогой Вячеслав Михайлович! Я не могу жить вдали от Родины, особенно сейчас, когда она истекает кровью. Я 20 лет жил без Родины. Даже в тюрьме за примерное поведение наступает когда‑то помилование. Очень прошу дать мне разрешение на возвращение домой. Я еще могу быть полезным своей стране, в особенности в такое время...»
Есть легенда, что Сталин слушал пластинку Вертинского, особенно любил песню «В синем и далеком океане». Поэтому в ответ на письмо сказал: «Разрешите ему. Пусть допоет на Родине!»
Вскоре, в июле 1943‑го, родилась Марианна.
«Папа говорил: «Я любил и люблю этот бренный и тленный, равнодушный, уже остывающий мир», — вспоминает Марианна Александровна. — Так и я потом в каждом мужчине искала что‑то подобное папе и влюблялась в это: порядочность, доброту, артистизм. Возможно, не случайно мама решила назвать меня Марианной — по имени пылкой возлюбленной благородного разбойника Робин Гуда. Тогда в Шанхае шел про него голливудский фильм, на который мама часто ходила, потому что ей нравилась эта героиня».
Александр Николаевич с женой, ее мамой и четырехмесячной дочкой Марианной приехали в Советский Союз в ноябре 1943-го. Первые три года в Москве Вертинские жили в гостинице «Метрополь», и только потом получили квартиру на улице Горького (Тверской). 19 декабря 1944 года в семье родилась вторая дочь — Анастасия.
«В тот вечер Вертинский уехал на концерт, мама легла спать, а я, убаюкав ко сну Машеньку, присела отдохнуть, — вспоминала о рождении Насти Лидия Владимировна. — Но вскоре почувствовала предродовые схватки и легкие боли. Быстро собрала пеленки, одеяльце, все необходимые вещи, приняла теплую ванну перед родами, как советовали медики. Вскоре возвратился с концерта Вертинский во фраке, и я ему докладываю:
— Сашенька, не раздевайся, срочно вези меня в больницу, мне пришло время рожать!
Вертинский запаниковал:
— Лилечка, я ведь отпустил машину. Как же доставить тебя в родильный дом? Уже ночь, все учреждения закрыты!
...Вдруг Александр Николаевич вспомнил, что недавно у него на концерте присутствовал знающий русский язык американец и после концерта пришел за кулисы выразить признательность, оставив визитную карточку с телефонным номером. Муж судорожно отыскал эту визитку и позвонил американцу... Мы оделись и вышли к подъезду «Метрополя». Подъехал знакомый американец, и мы отправились на Арбат. Но там пришлось искать роддом: все затемнено, лампочки под номерами домов прикрыты колпаками, даже Арбатскую улицу не видно! Я боялась, что рожу в машине. Вот был бы конфуз...
Меня раздели и повели в родильную палату, где тесно стояли столы, на каждом лежали роженицы с огромными животами и все стонали, бедненькие. Нашли и мне «койку», уложили меня. Вскоре соседки узнали, что я жена Вертинского. И так как я лежала тихо, не кричала и не стонала, пошел по палате сердитый ропот: «Мы третьи сутки лежим, мучаемся, а она приехала из-за границы и уже рожает как ни в чем не бывало». Мне стало стыдно, я начала тоже постанывать... Александр Николаевич этой ночью сидел у телефона в ожидании звонка. Когда из роддома сообщили, он от счастья разрыдался... Позвонил в ресторан «Метрополя», попросил принести ему бутылку шампанского... Пошел к дежурной по этажу, рассказал ей о радостном событии, и они выпили за Настенькино и мое здоровье».
К слову, крестили Настю в гостиничном номере «Метрополя», куда приехал священник с купелью.
«Вертинский, будучи круглым сиротой, никогда не праздновал свой день рождения, — вспоминала Лидия Владимировна. — А нашим доченькам с первого же года мы всегда отмечали радостные для нас дни рождения. На эти праздники звали детишек, их друзей, и в доме было празднично, угощали гостей, позволяя им веселиться и шуметь. Когда доченьки подросли, мы по совету знакомых приглашали в эти дни массовика-затейника, который приходил с аккордеоном и развлекал детей, придумывая разные игры. От гама и веселья мы с Александром Николаевичем уходили в свою комнату, чтобы не мешать. В день рождения одной из дочерей мы обязательно дарили такой же подарок и другой доченьке, иначе возникали ревность и горькая обида».
Квартира на улице Горького досталась Вертинским путем обмена. Первоначально семье дали жилье на Хорошевском шоссе в двухэтажном доме. Квартира находилась на первом этаже, куда уже после обмена нагрянула знаменитая в те годы банда «Черная кошка»: бандиты думали, что в квартире живет Вертинский и что он очень богат.
«Квартира же на Горького мне сразу очень не понравилась: стены и потолки грязные, оконные стекла вылетели, рамы забиты фанерой. В угловой комнате была куча песка для собачки и кошки предыдущих жильцов, которые не могли их выводить на улицу из-за своих болезней и старости, — вспоминала Вертинская. — Нужен был капитальный ремонт, к тому же потолок протекал. Я огорчалась, а Вертинский принял с восторгом, что может жить на главной улице столицы. И еще одной причиной его радости было то, что до революции Александр Николаевич и его сестра Надежда жили в Козицком переулке, на углу которого и улицы Горького стоит наш дом. Так получилось, что через 20 лет он вернулся не только на Родину, но и в то место, где жил в юности».
С первого дня пребывания в Советском Союзе Вертинский много гастролировал. Причем как будто нарочно в лютую зиму его посылали с концертами в северные города, а жарким летом в южные. А еще он грустно шутил: «Я существую на правах публичного дома: все ходят, но в обществе об этом говорить не принято». Песни артиста по радио не передавали, пластинки не записывали, в газетах о нем не писали.
Но Александр Николаевич терпел, ведь ему нужно было зарабатывать для семьи. Из каждого города он непременно посылал любимым жене и дочкам письма, которые по-прежнему были полны нежности и любви.
«Дорогая Лиличка! Очень я обрадовался твоему звонку и тому, что к нам едет бабушка (из Харбина в 1947 году Вертинский перевез бабушку жены. — Прим. ред.). Ты знаешь, как я люблю семью и как я хочу, чтобы она у нас была полной — как надо. Теперь Биби (так Александр Николаевич называл старшую дочь Марианну. — Прим. ред.) и Настя будут иметь: папу, маму, бабу и пра-бабу. Короче говоря, у них будет настоящая семья и даже «родословное дерево», которое мы нарисуем и повесим в детской! Потом мы закажем «портреты предков» и тоже повесим их в детской. Урра!
Номер у меня хороший, но воды нет. Умывальник наливной и течет. Вода вытекает. Пою хорошо, но театр сырой и голос садится немного. И холодно. Хорошо, что я взял теплое пальто... Целую тебя крепко. Ты у меня умница и дорогая любимая жена. Писенят — облизываю. Саша».
А на девятилетие свадьбы в 1951 году прислал жене из Еревана телеграмму со стихами:
Девять лет. Девять птиц — лебедей,
Навсегда улетевших куда‑то...
Точно девять больших кораблей,
Исчезающих в дымке заката...
Что ж, поздравляю себя с сединой,
А тебя — с молодыми годами,
С той дорогой, большой и прямой,
Что лежит, как ковер голубой,
Пред тобой. Под твоими ногами.
Я — хозяин, и муж, и отец.
У меня обязательств немало.
Но сознаюсь тебе наконец:
Если б все начиналось сначала,
Я б опять с тобой стал под венец!
«Вообще, наша мама не была мамой в семье, а третьим ребенком для папы, — рассказывает Анастасия Вертинская. — Например, для мамы он писал шпаргалки для экзаменов в институте по истории коммунистической партии».
Лидию Вертинскую не раз приглашали сниматься в кино, но она часто отказывалась: дети, семья. Однако в 1952 году согласилась на уговоры режиссера-сказочника Александра Птушко сыграть птицу Феникс в фильме «Садко».
«Режиссер хотел покрыть мое лицо золотой краской, но я отказалась, поскольку это опасно, — вспоминала Вертинская. — Тогда мне сделали «индийский» грим. Я была худенькая, села на стул, подобрала ноги, согнулась в коленках и стала совсем маленькой. Меня согнули в три погибели корсетом вместе с этим металлическим стулом и заставили так сидеть по нескольку часов в день! А поверх надевали бирюзовое оперение из перьев двух павлинов. Мои коленки были как бы грудью птицы, ноги — лапами, а руки вдеты в крылья. Было очень тяжело! Но меня так увлек процесс съемок! Поэтому была готова терпеть все на свете».
Учил ее работать в кадре Александр Николаевич: как правильно посмотреть, как повернуть голову, как выглядеть статно.
«Диковинное существо очаровывает, вызывает суеверную жуть, выглядит так естественно, как будто существует на самом деле», — писали в итальянской прессе после показа фильма на кинофестивале в Венеции.
По совету Вертинского жена окончила Художественный институт имени Сурикова, чтобы после его смерти могла зарабатывать картинами. Он говорил ей: «У тебя есть способность, ты упорный и цельный человек, и я верю в тебя. Учись и получай профессию». Бывало, что Вертинский предлагал жене: «Лилечка, возьми денег, сходи в магазин и купи себе что‑нибудь. Порадуй себя!» Вертинская уходила и через два часа возвращалась с пустыми руками: что‑то не подошло, что‑то не понравилось. И тогда Александр Николаевич с присущим ему юмором вздыхал: «Лилечка, как мне жаль тебя! Я зарабатываю деньги с большим трудом, но вижу, что тебе их потратить еще труднее...»
За два года до смерти Вертинский купил в Подмосковье дачу, о которой так долго мечтал, и называл ее «БИНАЛИ» — БИби, НАстя, ЛИля... Мечтал завести корову и домашнюю птицу, чтобы обеспечить, как ему казалось, детей после его ухода. Но купили козу...
«Где‑то после десятой или двенадцатой песни кто‑то робко попросил: «Прощальный ужин»!» — вспоминал о последнем концерте Александра Николаевича в Москве в марте 1957 года критик Борис Поюровский. — Вертинский сделал вид, что не расслышал, и стал петь что‑то другое. По окончании просьба повторилась более настойчиво, но реакция была прежняя. Наконец, когда время уже перевалило за полночь, к Вертинскому с места обратился Царев (народный артист СССР, директор Малого театра. — Прим. ред.) и поставленным голосом сказал:
— «Прощальный ужин»!
Лукаво взглянув на часы, Вертинский серьезно ответил:
— Есть на ночь вредно.
Грянул хохот. Но догадливый Брохес — аккомпаниатор Вертинского — уже взял первые аккорды. Так в последний раз был исполнен один из самых знаменитых романсов Вертинского».
Накануне трагической поездки с гастролями в Ленинград супруги Вертинские с друзьями пошли ужинать в ресторан Дома актера. «Играл оркестр, и мой муж пригласил меня танцевать. На следующий день он уехал в Ленинград. Это был последний наш танец и последний вечер, когда я видела Вертинского живым», — рассказывала Лидия Владимировна.
Вечером 21 мая 1957 года Александр Николаевич приехал со студии «Ленфильм», где специально для него состоялся показ нового фильма «Дон Кихот», в котором Лидия Вертинская сыграла роль герцогини. В гостиничном номере ему стало плохо с сердцем. Позвонили в Москву супруге, которая тут же выехала в Ленинград. В это время, пока искали лекарства, Александр Николаевич скончался.
Лидия Владимировна узнала о смерти любимого уже на ленинградском вокзальном перроне. В ожидании выдачи тела мужа из морга ночь она провела в его номере гостиницы «Астория», на той же кровати, на которой умер Вертинский.
«Состояние его сосудов вообще было таково, что на вскрытии при прикосновении инструментом они рассыпались, как тончайшее стекло. Врачи удивились размеру сердца — оно было очень большое!» — вспоминала Вертинская. Прощание прошло в московском Доме эстрады.
После смерти отца и супруга у семьи начался трудный финансовый период. Вертинская пыталась получить гонорар за последние 20 концертов мужа, которые он дал в Ленинграде (а это была приличная сумма), но получила отказ. Обращалась к чиновникам, чтобы дочерям определили персональную пенсию, все‑таки Александр Вертинский был известным человеком. Но и тут ей отказали. Выживали как могли, иногда помогали друзья, продавали что‑то из домашних вещей.
Сама Лидия Владимировна, чтобы заработать, начала активнее сниматься. С ее участием вышли картины «Новые похождения Кота в сапогах», «Киевлянка» и «Королевство кривых зеркал». Вертинская устроилась работать на графический комбинат, где занималась модными в то время эстампами, которые покупали художественные салоны. Затем переключилась на цветную линогравюру, писала пейзажи, оформляла цирковые представления. Была принята в Союз художников.
Чтобы материально помочь маме, рано начали сниматься в кино и ее дочери, будучи еще школьницами. Настя сыграла в своих первых картинах «Алые паруса» и «Человек-амфибия», а Марианна — в фильме «Високосный год».
Свой последний день жизни Лидия Владимировна Вертинская провела в больнице. Дочери и внуки находились рядом. Ей включили ей диск с песнями Александра Николаевича. Марианна Вертинская рассказывает, что мама словно дождалась, когда проиграют все песни. Вдруг открыла глаза, посмотрела на всех добрым и любящим взглядом. А когда зазвучали слова из песни «Ваши пальцы пахнут ладаном» — «Сам Господь по белой лестнице поведет вас в светлый рай», — тихо вздохнула в последний раз и ушла на встречу с любимым мужем.
Олег Перанов
Подпишись на наш канал в Telegram