19 июля исполнилось бы 92 года народному артисту России, художественному руководителю Театра сатиры Александру Ширвиндту, который ушел из жизни в 2024 году. А на следующий год вышла книга «Гараж: Автобиография семьи», которую супруга актера Наталия Белоусова и сын Михаил начали писать еще вместе с Александром Анатольевичем. Наталия Николаевна (сам Ширвиндт называл ее Татой) признается, что до сих пор ежедневно ощущает присутствие супруга рядом, разбирает семейный архив, перечитывает его нежные записки, открытки, дневниковые записи.
Наталия Николаевна рассказала «Коллекции» о своей долгой счастливой жизни с мужем.
— Раньше дни рождения Шуры мы всегда отмечали в Москве, дома, на Котельнической набережной, на нашем балконе, выходящем на Москву-реку, — рассказывает Наталия Николаевна. — Там стоял стол, благо балкон большой, 30 квадратных метров, и всегда было очень много друзей. Но и без дня рождения многие тусовки заканчивались на нашем балконе. Там было принято встречать «рассвет на Москве-реке», как в опере Мусоргского «Хованщина». А последние лет двадцать в июле на день рождения Шуры мы уезжали на Валдай, в дом отдыха. Это было счастье! Ночью плавали по лунной дорожке, а на берегу нас ждали наши собаки. Иногда они не выдерживали и плыли к нам... В соседних деревнях были дома у Рязановых, Гориных, Гердтов, из Москвы всегда приезжали все наши дети, друзья, за 20 лет мы обзавелись и местными друзьями. К сожалению, последние два года мы туда не ездили, оставались на нашей даче на Истре, где когда-то и познакомились. Да и многих близких друзей уже не осталось в живых.
— Про ваши тусовки на балконе в московской квартире я наслышан и от Александра Анатольевича. Всегда хотел спросить: а соседи не жаловались на шумные ночные посиделки?
— Нет. Наверное, им эти тусовки были интересны. Еще бы, в гостях такие люди: Андрей Миронов, Эльдар Рязанов, Григорий Горин, Зиновий Гердт, Марк Захаров, да всех и не перечислишь. Наш сосед по дому Евгений Евтушенко, у которого день рождения на день раньше, отмечал у нас. Бывала Татьяна Ивановна Пельтцер, а у нее голос громкий. Но ни разу нам на голову помои не вылили. Помню, однажды Миронов пошел в квартиру на верхний этаж (это был пик популярности Андрея, кто ж ему не откроет дверь, даже в три часа ночи!) и с их балкончика провозгласил тост.
— Ширвиндт много раз вспоминал, как любили «пугануть» друг друга — это выражение Марка Захарова.
— Это была такая игра коллективная. «Пугануть» — значит появиться в ненужном месте в ненужный час. Как, например, постучаться в окна дачи Андрея Миронова и Ларисы Голубкиной в их первую брачную ночь. Они сначала испугались, а потом Андрей увидел, что это мы, обрадовался нам, а вот Лара не очень. Тогда Захаров изрек: «Ой, по-моему, мы с ней намучаемся!» А когда Андрей поехал в свадебное путешествие с первой женой Катей Градовой, в их чемодан подложили кирпич. Еще «пугануть» — неожиданно нагрянуть компанией на съемки друга в другом городе или заявиться ночью голыми к Нине Ургант. Эти истории давно уже известны...
Однажды в Ленинграде снимался Андрюша Миронов. Мы вечером после премьеры спектакля были в ресторане. И вдруг Марк предложил: «Поехали в Ленинград пугануть Андрея». И мы, одолжив деньги у администратора театра, в чем были, сразу поехали. В Москве была жара, а в Ленинграде — холод. Приехали совсем без вещей. Помню, как Марк остановил грузовичок «Почта» и сказал: «Поехали брать Зимний дворец!»
Как-то мы все вместе отправились на пикник в районе Шереметьева. Засиделись до позднего вечера. Темно, горит костер. Над нами летают самолеты. И Марк стал бегать и кричать на них: «Кыш, только не сюда приземляйтесь!» Это к тому, что летчики подумают, мол, сигнальные огни горят. При этом напевал свою любимую музыку Нино Роты из фильма Федерико Феллини «Восемь с половиной». Вообще, может показаться, что Захаров всегда был спокойным человеком. Но он так заводился, так кричал, когда мы на даче садились играть в покер на деньги... Это было так весело! Играли ночами. Меня же Шура напугал, и очень сильно, только один раз... Когда покинул этот мир...
— Александр Анатольевич рассказывал мне, как вы, уже прожив вместе несколько десятилетий, танцевали всю ночь. Так это звучало романтично!
— Думаю, стоит рассказать предысторию. Мы же с Шурой познакомились на даче, когда мне было 15 лет, ему — 16. У нас была замечательная компания, и наша дружба продлилась всю жизнь. Многие создали семьи, и сейчас тут растут наши дети, внуки, правнуки и продолжают наши традиции, дружат, собираются вместе, как их далекие предки в нашем лице. Как у нас было: днем — река, волейбол, а вечером собирались у кого-нибудь на террасе — и бальные танцы под патефон. Звучали песни в исполнении Вадима Козина, Георгия Виноградова, Петра Лещенко! Ах, какая музыка была: «Рио-Рита», «Брызги шампанского», «Тайна», «В парке Чаир», «Утомленное солнце», танго «Магнолия»... Нам тогда так было хорошо, жизнь прекрасна, всё впереди!
На даче, когда мы еще не были женаты, я жила с бабушкой и дедушкой. Шура ужинал с нами, потом прощался и уходил с террасы. Обходил дом, входил на крыльцо и поднимался на второй этаж. Утром этим ходом покидал второй этаж, обходил дом, появлялся на террасе. «Доброе утро! Кофе?» — «Да нет, спасибо! Ну если только чашечку!» После сытного завтрака шли на речку. Но все-таки всегда побаивались: вдруг взрослые услышат, что я там в комнате не одна. Прошло время, у нас та же комната, но уже по дому бегают внуки. Пришлось прибить на дверь крючок. На всякий случай.
Поженились мы из-за лени и жадности Шуры. Правда, потом выяснилось, что он не был ленивым и жадным. Еще учась в школе, каждый вечер встречались, куда-то ходили, гуляли, но потом приходили в его коммуналку, чтоб просто побыть вдвоем, — у него была своя комната. У меня-то шикарная пятикомнатная квартира, но там было много родственников, не уединишься. И потом он провожал меня до такси и давал 30 копеек. Ехать было недалеко, всего два бульвара. И вот как-то зимой — холод, ветер — шли к такси, и Шура говорит: «Все, больше нет сил ходить в ночи по морозу, да и тратить каждый день 30 копеек... Надо расписаться, и переезжай ко мне». И я сказала: «Раз ты такой жадный, ладно, согласна!» И на следующий день пошли подавать заявление в ЗАГС. Так 30 копеек связали нас на всю жизнь!
Если вернуться к вашему вопросу о том танце... Прошло каких-то несколько десятилетий, и вдруг я вижу в магазине пластинку «Танцевальная музыка 1930—1940-х годов». Муж приходит после спектакля, мы ужинаем, собираемся лечь спать, и я ставлю ему пластинку. Нахлынули воспоминания. И мы начинаем танцевать. В соседней комнате спят внуки, но мы — молодые, влюбленные в жизнь — танцуем и танцуем, вспоминая забытые па! Вам признаюсь: из одежды на нас были только моя ночная сорочка и четыре тапочки на двоих. Очнулись, когда уже рассвело. Даже удивились, как быстро ночь прошла!
— Представляю, сколько женщин вам завидовали и пытались вас поссорить. Не ревновали?
— Нет, никто не лез в нашу жизнь. У меня спрашивали, как я отношусь к тому, что ему столько женщин дарят цветы. Он же с каждого спектакля увозил полную машину букетов. Я отвечала: «Не страшны женщины, которые дарят цветы, страшны те, которым дарят...» Шура всю жизнь носил обручальное кольцо, никогда не снимал. Теперь у меня на пальце и мое кольцо, и его. Два рядышком. Он в интервью шутил: «К сожалению, оказалось, что я однолюб!» Знаете, он же никогда не кичился своей красотой, не был модником, носил то, что дарили друзья, когда они покупали себе что-то новое, модное.
— Помню, с каким сомнением Александр Анатольевич согласился возглавить в 2000 году Театр сатиры. Некоторые ворчали: мол, подсидел великого Валентина Плучека.
— Да, сомневался он долго. Будучи человеком ответственным и понимая, какая это нагрузка, боялся не справиться. Ему дали две недели на раздумья. Потом состоялось собрание в театре. Шура же свой, его любят в труппе, а не дай бог, прислали бы кого-то чужого... В зале — весь штат театра, обсуждали, уговаривали. Потом устроили тайное голосование. Единогласно «за» при одном воздержавшемся. И это был Шура. Но я не помню, чтобы кто-то плохое слово о нем тогда сказал или написал в прессе.
— Как-то Александр Анатольевич мне признался, что из всех их с Михаилом Державиным реприз на эстраде, на телевидении он смог бы назвать пару-тройку более-менее удачными. Признаться, я тогда очень удивился.
— Как ни странно это прозвучит, но у Шуры был комплекс неполноценности. Ему все время казалось, что он что-то недоделал, недосказал, недописал. Он был очень честен в работе. И ушел с поста художественного руководителя, когда понял, что уже сил не хватает, чтобы отдавать себя целиком театру.
Шура никогда не считал себя хорошим актером. Больше всего он любил свою работу в Театральном институте имени Щукина. Студенты не называли его Александром Анатольевичем, а только «папой Шурой». И он их очень любил. Я как-то увидела, что, уходя, его целует один студент. Удивилась, спрашиваю: «Они все тебя целуют?» Он говорит: «Конечно, они же все мои дети!»
— А еще в «Щуке» говорили, что папа Шура всегда дает взаймы денег и никогда не ждет их назад.
— Да, и это мне тоже казалось странным: студенты просят у педагога. Я представила, что в моем институте кто-то посмел бы попросить деньги у преподавателя! Один раз под имя Ширвиндта набрали платный курс. И у некоторых студентов порой не хватало денег оплатить дальнейшее обучение. Так Шура тайком, чтобы никто не знал, платил за них. А перед выпускным вечером этого курса мы поехали в магазин и купили всем мальчишкам кроссовки (для них это было роскошью), а девочкам — красивые кофточки. Помню, я тогда тайно узнавала, у кого какой размер.
Хотя сам Шура получал в «Щуке» совсем небольшие деньги, несмотря на то что часто работал там с утра до вечера — ведь ему это было интересно, он жил этим. Как-то он, профессор, принес домой зарплату за месяц — 7450 рублей. Сказали, что так полагается, потому что он работает по совместительству, то есть не только у них. Эта сумма у нас долго лежала, Шура не хотел ее трогать, всем показывал с иронией и гордостью.
На панихиде Шуры его бывшие ученики, ныне актеры, вручили мне букет цветущей сирени. И это в марте! Они прочли, что он зимой, делая мне предложение, подарил сирень (позаимствовал в Ботаническом саду). Эти ребята опустились передо мной на колени и сказали, что теперь будут дарить мне сирень вместо него. И на 40-й день принесли, и на годовщины.
— Александр Анатольевич в шутку признавался, что он плохой родитель и не занимался воспитанием сына.
— Он вообще был против воспитания. Считал, что заложено на генном уровне, то и сработает. И внуков не воспитывал... Может, поэтому у нас такая дружная, любящая семья.
— Наталия Николаевна, неоригинальный вопрос, но все-таки: вы задумывались, почему ваш брак оказался таким крепким?
— Вспомнила одну историю. Однажды осенью я перевозила родителей с дачи в город. Вещей масса, еще собака и кошка с котятами. Тороплюсь, так как вечером отмечается присуждение звания народного артиста Жоре Менглету. Еле втискиваю все это в машину, собака лает, кошка боится за своих детей и в порыве нервозности царапает мне щеку. Ото рта до уха. Глубокая царапина, течет обильно кровь, вытираю какой-то машинной тряпкой. Едем. Вечер в ресторане, танцы. И сталкиваемся с парой танцующих — Майей Менглет с мужем. Она видит мою рану и с завистью говорит: «Счастливые! Вы с Шурой еще царапаетесь!»
Думаю, мы так долго продержались вместе, потому что были «из разных цехов». Встречались поздно вечером дома, и нам было что рассказать друг другу: как провели день, чем занимались. Друзья были общие, любимые: и из его театральной среды, и из моей, архитектора. Были периоды, когда мы собирались с друзьями по три-четыре раза в неделю. Или у кого-то дома, или в ресторане Дома актера, или летом у кого-то на даче. Гуляли ночь напролет. А мне рано утром надо на работу, и опаздывать нельзя. Но на работе входили в мое положение: руководитель нашей мастерской специально для меня привез раскладное мягкое кресло, и, когда в обеденный перерыв все шли в столовую, я ложилась спать. Это меня спасало. Потом просыпалась и, бодрая, продолжала работать.
За 30 лет у меня было много интересных архитектурных проектов. Но самый любимый, естественно, — музыкальный театр на 1200 мест в Омске. Кстати, артисты этого театра мне очень благодарны за то, что я в грим-уборных спроектировала душевые. Такого не было ни в одном театре мира. Мой брат, известный архитектор, был в Омске на форуме, им устроили экскурсию. Когда подъехали к театру, он сказал, что автор проекта — его сестра. Главный архитектор Омска шепнул ему на ухо: «Вы не правы, автор — жена Ширвиндта!»
Помню, как-то после премьеры сидели компанией в ресторане Дома актера. Среди нас были Валентин Плучек с женой Зиной. Подходит кто-то со стороны и садится за наш стол. Зина недовольно начинает его прогонять, он не уходит и говорит: «А кто вы такая, что гоните меня?» — «Я — Плучек!» — с гордостью отвечает Зина. И я подумала: как же хорошо, что я оставила свою фамилию. Я бы никогда не смогла сказать: «Я — Ширвиндт!»
Шура любил говорить, что среди многих его званий он больше всего ценит одно... Как-то мы поехали отдыхать в санаторий Союза архитекторов, в котором я состояла. И в путевках было написано: в моей — «Белоусова Наталия Николаевна, член Союза архитекторов». А в путевке Шуры — «Ширвиндт Александр Анатольевич. Муж члена...»
Знаете, у нас с ним было одинаковое отношение к жизни. А как иначе, когда столько лет нос к носу?
— Как это часто бывает в отношении публичных людей, много пишут всяких глупостей. И ваша семья не исключение. Как вы к этому относились?
— Как-то в интернете появился новый блог-канал. Видимо, они совершенно не знали, что там писать и показывать. И вот кому-то пришла «гениальная» мысль: «А давайте скажем, что семья отправила Ширвиндта-старшего в дом престарелых. Он обиделся и лишил сына, внуков и правнуков своей фамилии. И подал на них в суд! Повелел им взять фамилию жены Белохвостиковой!» Я случайно наткнулась на этот канал. Этот перл сразу разослала всем нашим. Первой откликнулась внучка Александра Ширвиндт, написала мне: «И что же, теперь нас всех, Белохвостиковых, под суд?!» Но на этом бреде канал тут же набрал миллион просмотров. А им это только и надо: чем больше просмотров, тем дороже реклама. Но, думаю, никто из разумных людей не поверил, лишь посмеялся от души.
Потом этот же гнусный канал стал писать и о нашем внуке: мол, он избил дедушку и хотел отобрать у него деньги и коллекцию военной техники. Мы читали и очень смеялись. Но я переживала, что такой бред пишут про нашего обожаемого внука. Он успешен в работе, 15 лет преподавал в МГУ, профессор, кандидат юридических наук, у него много аспирантов — и все будут читать эту чушь! Муж и сын говорили мне: «Не расстраивайся, это никто не читает!» Потом эти разговоры иссякли, но появилось продолжение: дескать, Ширвиндт посадил внука в тюрьму, и там он умер. Говорю внуку: «Ну слава богу, теперь перестанут о тебе писать. Ты же умер». А он мне: «Не надейся, они меня еще воскресят!» И даже теперь, когда Александра Анатольевича показывают в каких-то передачах, идет очень много замечательных комментариев, но в конце обязательно парочка таких: «Что ж он не мог воспитать своего внука?!» Значит, до сих пор читают и верят. Хотя Миша и пытался с этим бороться, давал какие-то опровержения...
Однажды Наина Ельцина позвала Шуру на Кубок Кремля по теннису. Я ей звоню: «Учти, Шура усталый, может и заснуть, а на вас будут направлены все камеры. Не давай ему спать!» Она: «Знаешь, если игра скучная, и я могу заснуть». И я пошутила: «Тогда завтра во всех СМИ напишут: «Ширвиндт спит с Ельциной».
— Наталия Николаевна, а что теперь со знаменитой коллекцией курительных трубок, которой так гордился Александр Ширвиндт?
— Еще два года назад все трубки мы передали Куснировичу — хозяину ГУМа. Он поместил их в отдельный стеклянный шкаф — и собирался провести аукцион. Ведь некоторые очень дорогие. И вырученные деньги должны были пойти в благотворительный фонд. Но Шура уже плохо себя чувствовал, всё откладывали... Так и стоит в ГУМе этот стенд. А трубки, какие еще оставались, отдала Юрию Росту. Они именные: от Горина, Говорухина, Арканова, Абдулова, Суходрева, и даже есть трубка Черчилля! Какие-то вещи я отдавала в Театральный музей имени Бахрушина. Шура на меня ворчал: «Кому это надо? Зачем? Не относи». Но в этом музее очень бережно относятся ко всему, что приносила. И все статуэтки-награды туда отдала, а их скопилась масса: «Хрустальная Турандот», «Золотая маска», «Звезда Театрала», «Золотой Остап», «Ника» и много-много других.
— Александр Анатольевич часто рассуждал о смерти. Мне, опять же, в шутку жаловался, что в семье его за это ругают...
— Про смерть мы говорили спокойно, хотели только умереть вместе, понимая, что нам уже трудно будет жить друг без друга. Как-то наша внучка Саша сказала своему трехлетнему сыну: «А знаешь, меня тоже зовут Шура». Он тут же: «Ага! Тогда я Тата!» То есть даже малыши понимали, что мы уже единое существо.
Беседовал Олег Перанов
Подпишись на наш канал в Telegram