В 2024 году в день 90-летия нашего любимого актера, который не дожил до юбилея четыре месяца, в Театре сатиры состоялся спектакль-посвящение «Планета Ширвиндт». Автор и режиссер постановки — Антон Буглак. А еще в спектакле он сыграл самого Александра Анатольевича, да так похоже, что на какой-то миг показалось: вот же он, живой!
Впервые попробовал пародировать Александра Анатольевича, когда начал работать в Театре сатиры, — рассказывает Антон. — Поначалу все было как некий прикол: есть под рукой какая‑то бородка, шарфик — надел и что‑то такое изобразил. Ширвиндту это понравилось. Как‑то на капустнике в Доме актера мы изображали на сцене разных известных персонажей, я должен был сыграть Александра Анатольевича. Но забыл прихватить с собой шарф и очки. А в зале присутствовали Ширвиндт с женой Наталией Николаевной. Подбегаю к ним, так, мол, и так. Он снял с себя очки и шарф и отдал мне на выступление...
В 2013 году я оканчивал актерский курс Павла Любимцева Театрального института имени Щукина. И вот поставить дипломный водевиль «Друзья-сочинители» пригласили Александра Анатольевича. Я там играл главную роль. Конечно, первое ощущение от знакомства было мощным, Ширвиндт — это же легенда! Что‑то барское, абсолютно роскошно-кошачье! И для меня было полной неожиданностью, когда Александр Анатольевич вдруг повернулся ко мне и так по-свойски, без намека на какой‑либо пафос мэтра, сказал: «Ну что, потреплемся?» И мы начали работать над спектаклем.
Ширвиндт часто рассуждал на тему, чем отличались студенты прошлых лет от нынешних. Те студенты были зажатые, их надо было раскрепостить. А современные приходят в училище, считая себя опытными артистами, так как некоторые из них уже снялись, например, в рекламе. И тут педагоги должны помочь таким студентам избавиться от этой излишней раскрепощенности. И он в этом студентам помогал.
Работа в «Щуке» ему доставляла истинное счастье. Репертуарный театр — это все‑таки производство, а в институте, мне кажется, Александр Анатольевич как режиссер мог позволить себе больше этакого хулиганства. Иногда казалось, что он такой же студент, как и мы! И потом, он очень нас любил! У него для каждого ученика было огромное, щедрое сердце. Он часто говорил, что современный человек испытывает дефицит нежности и любви и ему нужны какие‑то гейзеры искренности. Мы слушали, кивали. Но только когда его не стало, поняли, что он и был этим гейзером чего‑то искреннего и честного.
Мы благодарны Александру Анатольевичу, когда называл нас шпаной и говорил, что нельзя быть злыми и жадными... Когда он рассказывал нам об Ахматовой и читал Блока... И — наша любимая история — когда вспоминал, как сделал Наталии Николаевне предложение зимой с букетом сирени...
Мы удивлялись: он садился репетировать в 11 утра и вставал в 10 вечера, у него даже перерыва не было, например, на обед. Он был полностью погружен в действо. И этим заражал и нас.
Никогда никуда не опаздывал и не любил, когда кто‑то приходил не вовремя, хотя и не сильно ругался. Помню, забегает на репетицию одна наша студентка, запыхалась, опоздала. «Александр Анатольевич, я... я...» — «Что? Беременна?» — «Нет!» — «Ну тогда иди на сцену». Конечно, он произнес матерный глагол.
Ширвиндт всегда был готов помочь любому студенту или артисту Театра сатиры, к нему можно было обратиться не только как к профессору или худруку, но и по личным проблемам. Помню нашу последнюю встречу в его автомобиле у театра, это было в конце января, а в марте его не стало... Тогда Александр Анатольевич, сидя в машине в дыму, с трубкой в зубах, дал мне очень дельные советы, которые не касались профессии. Это дорогого стоит!
Кому‑то из артистов, например, помогал устроить ребенка в детский сад или внука определить в суворовское училище. У него была такая толстая засаленная, видавшая виды записная телефонная книжка. Он выслушивал просьбу, открывал книжку и тут же набирал нужному человеку. Самое важное: артисту не нужно было кланяться, мол, «отец родной, помогите». К Ширвиндту можно было открыто прийти со своей проблемой, и он тут же ее решал.
Еще вспомнил, как пришел к нему в кабинет в конце декабря отпроситься с репетиции, — в такие дни подрабатывал Дедом Морозом, а это хорошо оплачивается. Я стеснялся, боялся, но все‑таки пришел... Долго что‑то мямлил, объяснял. Он спросил, сколько там денег, и меня отпустил.
Манера общения Александра Анатольевича с людьми была уникальной, каждому, кто с ним говорил хотя бы пару минут, он казался уже близким другом. Его знаменитый мат я лично даже не замечал, он был естественным, а не для связки речи. Ну не мог он сказать, например: «Надо вставить ему пистонов». Звучало бы неубедительно. А когда он вместо «пистонов» употреблял матерное слово, все сразу становилось понятно. Помню, когда на официальном уровне развернулась полемика о запрете мата, он пошутил: «К счастью, в отношении мата запретили только четыре слова... Остальные пока еще можно использовать. Значит, будем материться теми словами, которые остались».
Ширвиндт казался вроде всегда спокойным, степенным, но он мог и взорваться, когда происходило какое‑то предательство, например, со стороны учеников. Помню, на фасаде Театра сатиры перед выборами повесили портрет мэра Москвы и там была подпись: «Театр с вами». И вот один из учеников Александра Анатольевича написал в социальных сетях комментарий, мол, Ширвиндт заигрывает с властью, что‑то в этом роде. Александр Анатольевич был расстроен, взбешен, он стучал кулаком по столу и говорил: «Моя гражданская платформа здесь, в театре!» Ему самому никаких привилегий не нужно было, он ратовал и просил только за театр и его сотрудников. Например, если нужно было дополнительное помещение для хранения декораций, просил об этом у представителей власти, и в этом ничего зазорного нет. Он всегда думал о зрителях.
Помню, зашел к нему в кабинет перед нашим спектаклем-ревю «Новогодний Кабачок Сатиры» (это был последний выход Ширвиндта на сцену в январе 2024 года). Зал полный, аншлаг. Говорю ему, что Наталья Игоревна Селезнева не приедет сегодня играть, плохо себя чувствует. Ширвиндт: «Тогда мне надо на две-три истории больше рассказать!» То есть он понимал, что нужно ему спасать ситуацию, чтобы зритель остался довольным. Он только этим и жил, а не какими‑то интригами или подобострастием к власти.
К слухам и легендам о себе, о семье он относился с юмором. Как‑то его в театре кто‑то спросил: «Александр Анатольевич, а правда, что вас избил внук?» Он тут же парировал: «Посмотри на меня, по мне не видно, что ли?!»
Ширвиндт умел обойти конфликтные ситуации, умел даже отказать так, что на него не обижались. Потому что был честным!
Ведь за двадцать с лишним лет руководства Театром сатиры Александр Анатольевич уволил только двух артистов. Первая история уже знаменитая, когда Валерий Гаркалин, сказавшись больным, из-за чего пришлось срочно менять афишу спектаклей, в это время играл антрепризы на стороне. Этого Ширвиндт простить не смог. И вторая ситуация, уже я работал в театре, произошла с Кариной Мишулиной. И дело не в том, что она много ходила по телевизионным ток-шоу, которые были посвящены ее отцу Спартаку Васильевичу Мишулину. Но когда из ее уст прозвучало слово «эксгумация»... Вот тогда Ширвиндт понял, что это перебор, и предложил актрисе расстаться. Он берег традиции Театра сатиры, помнил и чтил память его актеров. А тут такое...
Александр Анатольевич говорил нам: «Не надо играть закривлено!» То есть переигрывая, что ли.
Вот я 11 раз смотрел «Орнифль» в постановке Сергея Арцибашева, где главные роли играли Ширвиндт и Вера Васильева. И на каждом спектакле удивлялся: вроде и текст говорят по пьесе Жана Ануя, а звучит так, как будто это диалоги Александра Анатольевича и Веры Кузьминичны — настолько они вжились в эти образы. Когда он говорил ей: «Неужели вы были со мной несчастливы всю жизнь?!» — и она так на него смотрела... Я понимал, что это Васильева, а не ее героиня, отвечает Ширвиндту, а не его герою: «Не то слово!» И в этом месте зрители смеялись, а я чувствовал в этих словах еще какую‑то щемящую боль, что ли. В этом величие этих артистов!
Появлялся он на сцене в свете софитов — великий и простой, в дымке загадочности, с пронзительно-чистым и по-кошачьи ленивым взглядом. Проходил на авансцену и превращал 1200 разноцветных лоскутков в зале в единую гладь скатерти. Взмахивал плащом, под купол летели звезды и искры, и начиналось волшебство. Быть артистом-волшебником, которым всегда был на сцене Александр Анатольевич, сложно, почетно и невероятно. Зачастую с годами теряется самое важное и ценное, артист перестает быть волшебником, понимая, что он просто технарь. Это тоскливо-печально, хотя воспринимается как что‑то однозначное. Но бывают исключения. Благодаря Александру Анатольевичу мы знаем, что можно и нужно до конца оставаться волшебником, в котором живет магия.
А как Александр Анатольевич общался с детьми! Все дети наших артистов его любили! Наблюдать, как он с детишками разговаривал на наших новогодних елках для детей сотрудников театра, было особым удовольствием. Это были беседы на равных. Обращается к ребенку: «Ну как у тебя житуха‑то?» И вдруг этот четырехлетний мальчик становится взрослым, что‑то по-деловому рассказывает. Потом спрашивает Ширвиндта: «А у тебя?» И Александр Анатольевич так доверительно: «Да вот что‑то ноги плохо ходят...»
К своей работе в кино, которое все‑таки принесло ему известность, он относился с юмором и, мне кажется, иногда с сожалением. Говорил: «А кого я тогда мог играть с моей‑то внешностью? Фашистов каких-нибудь, подлецов, гадов...» Конечно, из-за этого много ролей прошло мимо, и, думаю, глубоко внутри он об этом сожалел. Хотя и скрывал за своей маской. Ну, например, Остап Бендер, о котором он в свое время мечтал, или Кречинский... Но рассуждал об этом Александр Анатольевич со светлой грустью.
Только один раз я видел плачущим Ширвиндта — за кулисами ему сообщили о смерти Людмилы Гурченко. У него потекли слезы, и он ушел к себе в кабинет.
Несмотря на прозвище Маска, которое ему дали в молодости друзья, повторюсь, Александр Анатольевич был искренним. Например, как он искренне радовался вареному луку, который любил, или букету из укропа, или плавленому сырку «Дружба». Например, он ел с таким удовольствием этот сырок, я его спрашивал: «Что вам в нем нравится?» — «Ты не представляешь, это такая эпоксидка!» Это же очень важно в жизни — уметь радоваться простым вещам.
Мне импонировало его отношение к одежде. Его принцип — «Главное, чтобы было не новое». Потому что новое — это уже как бы выпендреж. Мне очень нравится история, как они встретились с Робертом Де Ниро. «Мы всеми правдами и неправдами договорились привезти его в гости к Андрюше Миронову, — рассказывал Александр Анатольевич. — Подготовились, чтобы все было «как у людей»: орехов достали, свечи зажгли, вырядились. Игорь Кваша, помню, даже бабочку надел. И тут приезжает Де Ниро: вьетнамки на босу ногу, страшные полуджинсы белые, майка полуразорванная, наискосок написано Life. А мы тут в смокингах в летнюю жару!»
Мне кажется, Ширвиндт не боялся самой смерти. Хотя отказывался от ролей, где его герой должен умереть. Но не из-за суеверия, а потому что не хотел, чтобы у зрителя портилось настроение... Не хотел стать кому‑то обузой и, как он говорил, «не быть в светлой голове», то есть уйти в маразм. Еще боялся брюзжания, не хотел выглядеть старым ворчуном. Он вообще честно пытался как бы со стороны разобраться в том, что делает, оценить свою работу, себя, чтобы не быть брюзжащим. Ведь благодаря Ширвиндту Театр сатиры не потерял то ощущение радости и самоиронии, которыми славился при Валентине Плучеке. В этом, конечно, большая заслуга Александра Анатольевича.
Вопреки разной полемике он верил, что репертуарный театр будет существовать. Когда его приглашали посмотреть какую‑нибудь постановку и говорили «Это так современно!», он вдруг восклицал: «О, это я у Юрки Любимова видел на Таганке в 1971 году». И так далее. Он понимал, что все уже придумано. И главное на сцене то, не как красиво упадет, например, задник, а то, что хотели сказать режиссер и артисты...
Сегодня я все лучше понимаю, почему Ширвиндт на сцене делал так или иначе. Как он говорил про наш театр: «Это стадионище, где 1200 седалищ. И нужно все сделать, чтобы потом вам пошлепали».
Признаюсь, есть ощущение, что Александр Анатольевич постоянно присутствует в театре. Я сижу в гримерке и думаю, что Ширвиндт там, у себя в кабинете на четвертом этаже, и я могу в любой момент к нему подняться. И это успокаивает и помогает.
Записал Олег Перанов
Подпишись на наш канал в Telegram