Наталья Гнеушева — директор актерского агентства, кастинг-директор и продюсер, человек, который знает кино изнутри. Через ее решения проходят судьбы артистов — первые роли и поворотные моменты карьеры. Среди тех, с кем она работает, — Виктория Толстоганова, Мария Горбань, Лена Тронина, Андрей Мерзликин, Максим Лагашкин, Владимир Яглыч. Мы встретились с Натальей, чтобы поговорить о самом главном — о людях, выборе и той невидимой работе, которая происходит между пробами и съемками, сомнениями и паузами, и о том, что на самом деле стоит за коротким и таким знакомым вопросом: «Наташа, ну что?»
— Наталья, вы много лет работаете с актерами — и с теми, кто уже появляется на красных дорожках, и с теми, кто пока только выходит на первые пробы. Очень разные артисты и очень разные масштабы задач. Если убрать все должности и определения, кто вы для них — в отношениях, в ежедневной реальности?
— Я человек, который держит артиста в тонусе и в безопасности одновременно. В этой профессии слишком много неопределенности: «утвердили — не утвердили», «есть ответ — нет ответа», «перенесли — отменили», «все хорошо — все рухнуло». И если рядом нет того, кто выдерживает эти качели спокойно, артисту тяжело. Поэтому я то поддержка, то строгий голос, то психолог, то палка-погонялка. Если надо, могу сказать: «Ну-ка быстро собрался и пошел на пробы». И потом он благодарит: «Наташ, ты была права». С кем-то можно только мягко: объяснить, подобрать слова, вернуть ощущение опоры. Это всегда индивидуально.
— То есть вы работаете не только с ролями, но и с нервной системой?
— Конечно. И тут я всегда повторяю одну фразу: артиста надо любить. Если ты не любишь артиста, то каждый день будешь страдать. Потому что ты живешь в его тревогах, в его ожиданиях, в его «почему меня не взяли» и «когда будет ответ». Самый частый вопрос — «Наташа, ну что?» И это нормально. Есть актеры с повышенной тревожностью — они будут звонить постоянно, и я к этому спокойно отношусь. Более того, я видела много раз: настойчивый артист, даже если он менее талантливый, иногда достигает успеха именно упорством.
— По каким признакам вы сами понимаете: у этого актера есть реальные шансы на успех?
— Я всегда смотрю на готовность работать. Очень многие хотят результата, но не готовы к объему, который за ним стоит. Например, Максим Лагашкин — один из самых трудолюбивых артистов, которых я знаю. Он готов работать без выходных — и это не фигура речи. Он действительно может сниматься параллельно в нескольких проектах, жить в очень плотном графике и при этом не «сыпаться». Мы не отказывались, если Максим говорил: «Я хочу». Я упиралась и разводила графики между двумя-тремя, а иногда и большим количеством проектов параллельно. И когда актер говорит: «Я хочу так же, как Лагашкин», я задаю один простой вопрос: «А ты готов работать так же, как Лагашкин?» Потому что большинство не готовы.
Многие видят итог — реклама, сериалы, кино, платформы, — но не понимают, какой объем работы за этим скрывается.
— Есть ощущение, что Лагашкин был всегда...
— Конечно, не всегда. Мы начали работать с Максимом Лагашкиным и Катей Стуловой много лет назад. Сейчас даже сложно точно сказать, сколько лет прошло, восемь или девять. Мы как-то специально считали, вспоминали и поняли, что это уже очень длинная дистанция. Они пришли ко мне вдвоем. Более того, долгое время я вообще не знала, что они супруги. Я воспринимала их как двух профессионалов с разными траекториями.
Это не была история мгновенного взлета. Это был путь.
— Часто слышу от актеров: «Агент меня не чувствует, не видит». Насколько это вообще справедливо?
— Агент не дает роли. Он может предложить артиста, уговорить, чтобы его вызвали на пробы. А дальше актер приходит и сам доказывает, что это его роль. Иногда платформа хочет конкретного артиста, режиссер хочет конкретного, ансамбль подбирают по возрасту партнера — здесь масса обстоятельств.
И вот эта история «агент меня не чувствует» часто — попытка переложить ответственность. Возьми ее на себя: почему тебя не приглашают, что ты делаешь, как ты работаешь, что ты меняешь.
— Наталья, вы решаете, на пробы какого проекта отправить того или иного артиста?
— И да и нет. Я читаю сценарии и понимаю, подходит артист под конкретную роль или нет. Но я всегда стараюсь смотреть шире и дать актеру шанс, потому что только личное общение зачастую определяет итог кастинга.
— Получается, вы в каком-то смысле определяете траекторию?
— Нет, не скажу, что это так. Важно не количество проб, а их качество. Плюс ко всему считаю, что надо всегда давать возможность встречи кастинг-директора и артиста. Именно эта «химия», как правило, дает хороший результат.
— Но вы при этом не скажете актеру: «Ты не Ромео», — если он хочет пойти на пробы Ромео?
— Никогда. Даже если мне кажется, что он не Ромео, я не скажу: «Не ходи». Мы не вершители судеб. Может быть, он придет и докажет. Может быть, режиссер хочет противодействие. Миллиард причин. Я не возьму на себя ответственность закрыть человеку возможность.
— Что вы делаете, когда артист говорит: «Меня заперли в амплуа. Я могу другое»?
— Я всегда честно говорю: актеру никто ничего не должен. Хочешь другое — делай что-то другое. И тогда начинается работа. Иногда мы меняем образ, иногда стратегию, иногда внутреннюю привычку быть удобным и понятным для кастинга. Но я не диктую. Могу подсказать, направить, объяснить, что работает, а что нет. Дальше выбор за артистом. Если доверяет, то у него шансов больше. Если сопротивляется, то я не ломаю людей.
У нас был показательный кейс со Светланой Степанковской. Когда мы начали работать, Свету довольно долго видели в одном и том же образе, звали на похожие роли — фактически она существовала внутри одного типажа.
Мы полностью пересобрали ее: поменяли прическу, цвет волос, общее впечатление от внешности. И практически сразу после этого у Светы пошли другие предложения: новые роли, другой уровень интереса со стороны режиссеров и кастинг-директоров. Но это не магия парикмахерской. Это работает потому, что артист внутренне соглашается на перемены. Внешность — только отражение того, что человек готов выйти из привычного амплуа.
— А как вы работаете с молодыми артистами, которые еще в процессе поиска себя? Помогаете с образом?
— С Владом Прохоровым у нас такая история. Когда мы начали работать, я отправляла его на кастинги, получала обратную связь и внимательно смотрела, как он выглядит в кадре. Пока Влад учился в институте, он долго искал себя — и, честно говоря, это были довольно странные поиски. Ему, например, советовали отращивать бороду и усы — делать из себя взрослого, брутального мужчину. Я была с этим не согласна.
Я тогда думала: зачем? Он молодой, у него другое время, другие роли. И сказала ему: «Отрасти волосы. Я отправлю тебя к своему мастеру, чтобы это было красиво». Он отрастил, сходил к мастеру, тот сделал форму. Потом волосы еще чуть отросли, и тут он мне пишет голосовое: «Наташа, я позвонил мастеру, он уехал, и я тут зашел в барбершоп...» У нас как раз должны были быть пробы. Я орала так, что потом долго не могла успокоиться. Все, что мы отращивали, ему состригли. И пришлось начинать заново.
Он сам говорил: «Я только когда начал работать с агентством, понял, что кудрявый. До этого просто не знал». В детстве его бабушка стригла «под мальчика», в институте он тоже постоянно стригся.
Потом, когда волосы снова отросли, началась другая история. Он молодой, красивый парень, у него очень быстро растет щетина, и я ему постоянно говорю: «Перед пробами побрейся. Зачем тебе сейчас делать из себя брутала? Ты еще успеешь сыграть взрослые роли. А сейчас твоя тема — школьники, подростки, ты молодо выглядишь. Волосы — да, щетину — нет».
— Вы давно работаете с Машей Горбань. Какой она пришла? Работали ли вы с ее образом?
— Маша Горбань пришла ко мне уже очень цельной. Стройной, изящной, с четким пониманием себя. Она никогда не была «потерянной» артисткой. У нее изначально есть ощущение собственного пути и внутренней свободы.
И это, кстати, очень влияет на отношения: с Машей нет борьбы «докажи, что ты можешь», нет бесконечной тревоги и попыток угодить индустрии. Она живет так, как ей комфортно, кайфует от того, что делает, и это считывается. Да, ее часто приглашают на определенные роли из-за энергии, внешности, характера. Но она не воюет с этим, не страдает, не рушит себя изнутри. Она понимает: это ее сильная сторона. А если захочет меняться — это будет ее решение, а не попытка соответствовать чужим ожиданиям.
Мне вообще кажется, самое важное для артиста — честность с собой. И Горбань в этом смысле очень честная.
— Наталья, сегодня вам интереснее работать с уже состоявшимся, взрослым артистом или брать молодого и проходить с ним путь с нуля?
— Это два совершенно разных типа интереса, и оба мне по-своему близки. Но со временем мой подход сильно изменился — после того, как из агентства ушли Марк Эйдельштейн, Маша Мацель и Алена Михайлова.
Мы взяли Марка, когда он был еще совсем молодым артистом. У него уже была премьера «Смычка», но это не был «успешный успех». Я даже не считала, сколько лет мы работали вместе, но за это время сделали несколько очень хороших проектов. Потом он стал выпускать премьеры уже без меня. Возможно, когда-нибудь я отдельно и подробно расскажу об этой истории, но сейчас не готова углубляться.
Маша Мацель пришла в агентство еще студенткой театрального института, когда о ней практически никто не знал. Работа с молодыми — это всегда отдельный риск и отдельная инвестиция: времени, энергии, внимания. Ты берешь человека практически с нуля и долго идешь рядом, не имея никаких гарантий.
Когда спустя время из агентства ушла и Алена Михайлова, я впервые всерьез задумалась о балансе. Работа с молодыми артистами требует готовности к длинной дистанции с обеих сторон. И если этой дистанции не случается, профессиональный азарт постепенно сменяется ощущением нестабильности.
Поэтому сегодня мне, пожалуй, ближе работа с уже сформировавшимися артистами — там больше тонкой настройки, стратегии и ответственности за масштаб. Хотя интерес к молодым у меня никуда не исчез: он просто стал более осознанным и избирательным.
— Какие моменты во взаимодействии с артистом даются вам тяжелее всего?
— Наверное, самое сложное — это когда артист принимает решение уйти. Это всегда неприятно, даже если ты внешне держишь дистанцию. Я в такие моменты много анализирую: что я недодала, где могла быть внимательнее, почему так произошло.
Но со временем понимаешь: уход не всегда связан с тем, что ты что-то сделала неправильно. Иногда человеку просто хочется «поменять жизнь», и он искренне верит, что смена агента — это шаг вперед. На практике часто оказывается наоборот.
У меня были ситуации, когда артисты уходили, а потом возвращались и просили взять их обратно. Раньше я соглашалась чаще, сейчас почти перестала — не из обиды, а из-за понимания границ. Хотя совсем недавно все-таки сделала исключение: мне сказали важную вещь: «Не будь категоричной, такова специфика работы с артистами». И это правда. Когда принимаешь этот факт, эмоционально становится проще.
— А громкие скандалы были?
— Были неприятные истории. Я никогда не судилась с артистами, не сужусь и не планирую, хотя основания бывают. Есть актеры, которые должны деньги по договору и уходят с долгами, при этом говоря обо мне неприятные вещи.
— Работаете ли вы с детьми и чем для вас принципиально отличается работа с юным артистом от работы со взрослым?
— У нас есть детское направление, но очень точечное. Я редко беру детей, потому что это совсем другая степень ответственности. Сейчас у нас фактически один эксклюзивный ребенок — Ева Смирнова. Мы работаем вместе давно, еще с того момента, когда она была немедийной. И при этом с самого начала вела себя как взрослый профессионал: дисциплина, отношение к делу, включенность — все абсолютно «по-взрослому».
При этом важно понимать: в работе с ребенком ты всегда имеешь дело не только с ним, но и с его родителями. Если они вкладывают ресурс, слышат и готовы быть частью процесса, тогда у ребенка действительно есть шанс на развитие. У Евы очень сильная мама — она рядом, поддерживает, учится вместе с дочерью, растет вместе с ней. Это редкое и очень ценное сочетание.
А вот формат «возьмите моего ребенка как хобби» мне не близок. Для меня агентская работа — это всегда про результат и длинную дистанцию. Если я беру артиста, даже пусть это ребенок, то всерьез. И в этом, пожалуй, главное отличие: с детьми нельзя работать вполсилы — либо ты идешь до конца, либо не берешься вообще.
— Вы ведь и сами мечтали стать актрисой...
— Да, я всегда мечтала быть актрисой. Окончила театральный институт в Екатеринбурге и восемь лет играла в театрах провинциальных городов России.
Перелом случился в Вологодском драматическом театре. Я смотрела на заслуженную актрису — человека с именем, званием, десятилетиями служения одной сцене — и вдруг ясно поняла: я не хочу, чтобы через 50 лет это была моя жизнь. Ощущение было почти физическим, мне стало по-настоящему страшно.
В Вологде я работала на телевидении: вела местные программы, прогноз погоды, снималась в рекламе. Мы работали вместе с мужем, отцом моих детей, и были довольно узнаваемыми. При этом мысль о кино меня не отпускала никогда.
Решение о переезде в Москву появилось неожиданно. На фестивале «Голоса истории» спектакль с участием моего мужа посмотрел Иосиф Леонидович Райхельгауз и предложил ему поступать заочно на второе высшее. Так мы переехали в Москву: муж окончил ГИТИС, его приняли в театр. Мы давно в разводе, но он до сих пор там работает. Когда тогда возникла возможность уехать, я не сомневалась ни секунды — для меня это был шанс.
Пыталась реализоваться сама: ходила по кастингам, мечтала найти агента. Но беременность вторым ребенком изменила планы, и я устроилась преподавателем актерского мастерства. Спустя несколько месяцев меня пригласили работать в актерское агентство, заниматься подбором артистов и приглашениями на кастинги.
Это была сложная, но важная школа. База артистов существовала формально, доверия к агентствам почти не было, многое приходилось объяснять с нуля. Больших денег там не было, но опыт оказался бесценным: я поняла, как устроен рынок и что на самом деле нужно актерам.
А потом меня уволили, уже после родов. Сказали: «Вы стали слишком много зарабатывать, мы возьмем другую обзвонщицу». Я только родила, с маленьким ребенком на руках. Денег нет, за квартиру платить нечем, зарплата мужа маленькая, ему еще и сниматься не разрешали — репетиции, учеба. Что делать дальше?
Меня поддержали коллеги, и спустя время я решила продолжать делать все то же самое, но самостоятельно. В итоге открыла собственное актерское агентство, начала набирать менеджеров и договариваться с актерами об индивидуальной работе. Мы иногда смеемся, что историю агентства можно отсчитывать по возрасту моего второго сына: я начала заниматься этим бизнесом, когда была беременна вторым ребенком. Сейчас ему 16, плюс девять месяцев — получается почти 17 лет. Совсем скоро агентству будет 18, и многие предлагают это отметить.
— Ваш первый клиент... вы помните?
— Смешно, но «первый клиент» — это были тысячи людей. Я начинала с большой базы актеров, которые играли эпизоды. «Сарафан» работал мощно: мне каждый день присылали на почту по 10, 20, 30 анкет. Я формировала сайт, базу, сама искала кастинги, сама договаривалась с кастинг-директорами.
Когда я только начинала работать, все актеры для меня были на одно лицо. Помню, как открывала раздел «мужчины от 30—40» в базе — все как один. И каково было мое удивление, когда я узнала, что актеры из одной серии не могут пересекаться с актерами из другой, принимать участие в грядущих сезонах, приквелах и сиквелах. Учитывая, что мы снимали для больших телевизионных сериалов на НТВ и «России», для каждого сезона нужно было искать сотню новых лиц.
— Если позволите, немного о личном. Ваши отношения с Владом Прохоровым начинались в профессиональном контексте — он был вашим артистом. В какой момент рабочее общение перешло в нечто большее?
— Честно говоря, в самом начале мы совершенно не думали, что эта история может стать чем-то серьезным. Это точно не был роман «с первого взгляда» и уж тем более не осознанное решение. Мы просто много общались, работали вместе, постепенно узнавали друг друга — и в какой-то момент стало понятно, что между нами есть нечто большее, чем профессиональный интерес.
Я вообще человек довольно рациональный, агент, и всю жизнь мне были ближе мужчины старше меня — по опыту, по внутренней устойчивости. Но, видимо, в жизни женщины действительно наступает период, когда привычные сценарии перестают работать и вдруг оказывается, что тебе интересно с молодым человеком...
— Вас саму это сначала смущало? Возраст, разница, то, как это может выглядеть со стороны?
— Конечно. У меня внутри это проходило несколькими этапами. Сначала — «нет, такого быть не может». Потом — «да ладно, ну, наверное, бывает». Потом — «а почему так?» И в какой-то момент Влад просто сказал: «Мне вообще все равно на возраст, Наташа. Ты можешь успокоиться?» И я тогда подумала: если моего любимого человека не смущает мой возраст, почему это должно смущать меня?
И еще я увидела очень простую вещь: наша любовь — на огромную пользу. Она нас обоих делает лучше, это факт. Дает энергию, вдохновение, стимул делать новое, создавать. Хотя мой мотор работает всегда, но эти отношения добавляют огня в жизнь и в работу.
— Вы часто говорите о том, что Влад — молодой, красивый, успешный. Это же еще и постоянный повод для внимания со стороны. Как вы с этим живете?
— Ну это объективно: молодой, красивый, талантливый парень, на которого все обращают внимание. Кто-то знает про наши отношения, а кому-то, условно, все равно. И у меня, конечно, внутри были мысли: все-таки разница в возрасте, публичность...
Хотя, если честно, я и сама никогда не была обделена мужским вниманием. У меня был период, когда я была в другом весе — плюс 20 килограммов, не могла похудеть после второго ребенка, сидячий образ жизни, но я все равно чувствовала себя красивой и видела, что нравлюсь. Видимо, это не только про внешность: обаяние, общение, энергия тоже формируют образ.
— Вы ревнивы?
— Мы оба ревнивые. Влад — очень ревнивый. Я тоже — ужасно. Это данность. Можно, конечно, выбрать «удобный» вариант: построить отношения с человеком, который никому не нравится и сидит дома на диване, и тогда, наверное, не будешь ревновать. Но мы же понимаем: хочешь быть в форме — надо трудиться; хочешь отношений живых — там тоже есть труд и эмоции.
— Вы какое-то время держали отношения в секрете?
— Мы не афишировали. Близкие знали — это невозможно скрывать, да и смысла не было. Но публично мы не делали из этого объявления: «Ой, а давай всем скажем». Не было потребности.
— Тогда почему так выстрелило именно появление на красной дорожке? Сложилось ощущение, что это был намеренный выход.
— Нет, мы не договаривались. Я периодически выхожу на красные дорожки со своими артистами — это часть работы. А там просто совпало: Влад был после смены, костюм с туфлями ему буквально везли к кинотеатру. Я уже была на месте, встретила и провела своих артистов. И говорю: «Влад, сейчас уже уйдут журналисты, фотографы — давай быстрее».
Он сорвался со смены, прибежал, успел в последний момент — первая линия фотографов уже сворачивалась. Мы только пошли по ступенькам, кто-то его остановил, я замешкалась, поворачиваюсь, а ему уже задают вопросы, и он отвечает. Это было единственное интервью, которое Влад тогда успел дать: дальше все уже расходилось по медиа само.
— У вас не было реакции: «Зачем сказал»? Или вы спокойно к этому отнеслись?
— Мы восприняли это с юмором. Потом вместе читали комментарии и даже смеялись. Хотя без последствий, конечно, не обошлось: у Влада была своя аудитория поклонниц, и часть из них довольно быстро превратилась в моих хейтеров.
— И комментарии были полярные?
— Очень. Одни писали: «Молодой актер молодец, карьеру строит — сразу с агентом». Другие — «она совратила молодого мальчика». Влад со стороны может казаться наивным, но люди не знают, какой он на самом деле. (Улыбается.) Были и теплые комментарии: «Такая красивая женщина, как ему повезло».
Беседовала Екатерина Филимонова
Подпишись на наш канал в Telegram