Фактурная внешность, взгляд хулигана, в котором как бы прячется злая слезинка, обезоруживающая улыбка, — кинематограф любит, оченьлюбит этот типаж. Слава Копейкин стал хорошо известен после «Слова пацана» и «Детей перемен» и оборотов снижать, кажется, не собирается. Он из тех, кто пришел в профессию, как Мюнхгаузен, вытянув себя из среды, далекой от творчества, за ним не стояли династии, он сам стоял за себя. Это придает убедительности.
— Почему вы предпочитаете, чтобы вас называли не Вячеслав, а Слава? Даже в титрах писали именно так.
— Родители назвали меня в честь деда. У старшего поколения сложилась своя непростая, не слишком радужная судьба. Мне не хотелось бы ее повторять. А если тебя называют в честь кого-то, есть такая опасность, так, по крайней мере, считают эзотерики. Поэтому, при всем уважении к деду, я все-таки Слава, а не Вячеслав.
— На недавно прошедшем кинофестивале «Зимний» показали фильм «Холодное сердце», где вы сыграли одного из главных персонажей. Вы так органичны в роли Леля, а оранжевое пальто, которое носит ваш герой, просто сражает наповал. Чем вас привлек проект и как вы видели своего персонажа?
— Когда мне предложили сниматься, я сразу поинтересовался, кто будет это делать. Мне ответили: Владимир Котт. Фамилия режиссера на слуху, мне показалось, что было бы интересно с ним поработать. А дальше сыграло роль то, что сценарий был написан по мотивам произведения русского драматурга Александра Островского, что это не прямая экранизация, а интерпретация, где история разворачивается в настоящем времени, да и то, что роль Леля, провинциального диджея, хорошая. В общем, меня привлекло все. Я не представлял, что может получиться в итоге, как многим хорошо известную с детства сказку про Снегурочку видит сегодня режиссер, поэтому мой персонаж, как, впрочем, и все в этом фильме, рождался по пути, по мере того как мы снимали. Для меня, наверное, только к середине съемочного процесса стал вырисовываться мой герой, я начал понимать, что мы делаем.
— Насколько сложно было сниматься? На экране там все-таки и настоящая, во всей красе зима, и лютые морозы.
— Сниматься в таком климатическом экстриме, как правило, нелегко, но также и весело. Костюмеры всегда войдут в твое положение: и теплые стельки засунут тебе в стильную обувь, и как-то незаметно (ведь мой герой большой модник) укутают — в общем, не дадут замерзнуть.
Бесспорно, больше всех досталось исполнительнице роли Снегурочки Маше Кошиной, ей пришлось в кадре по-настоящему ходить босиком по снегу, да еще и в легком сарафанчике. Мне на нее больно было смотреть. Я понимал, что в ее костюме вроде бы есть утепление, но оно настолько незначительное, что никак не поможет. Все мы постоянно переживали, что Маша заболеет, особенно когда ей пришлось окунаться в прорубь с головой. Конечно, воду кое-как подогревали, но на выходе можно было запросто огрести воспаление легких. К счастью, этого не случилось.
А в остальном съемочный процесс шел приятно, весело. Единственное неудобство — он разделился на два периода, погода подвела. Так получилось, что, когда мы начали снимать кино в феврале 2024-го года в Минске, все поначалу складывалось благоприятно, а потом резко растаял снег, пришло какое-то небывалое тепло. Из-за этого съемки пришлось остановить. Мы ждали следующей зимы. Наступает зима, а в Минске все так же нет снега. В результате мы доснимали фильм уже в Кирове.
— Как вам кажется, кто оценит эту картину, кроме фестивальной публики? А она произвела впечатление на зрителей, пришедших в «Художественный». В какой-то степени мне было обидно, что жюри во главе с режиссером Александром Велединским отметило призом только Машу Кошину. Нельзя было этого не сделать, она совершила актерский подвиг. Но и вы сыграли своего Леля ничуть не хуже.
— Честно, у меня никогда не было какого-то большого рвения к получению наград. Не в том смысле, что они мне совсем не нужны, что я весь такой самодостаточный и независимый. Я пока нахожусь на таком этапе своей карьеры, что не считаю, будто меня надо непременно наградить за удачно сыгранную роль. Не то чтобы я не заслуживаю или не заработал. Просто пока у меня еще не слишком большая фильмография, пока мне еще не встретилась та роль, в которой я был бы настолько уверен. В данный момент спокойно работаю на перспективу, свою узнаваемость, приобретаю актерский опыт, расширяю свою фильмографию. Уверен: награды будут. А если даже нет, не страшно, это особенность моей профессии — кому-то я нравлюсь, кому-то нет. Оценки актерской работы субъективны, я к этому спокойно отношусь.
А что касается «Холодного сердца», мне бы хотелось, чтобы нашу картину посмотрело как можно больше зрителей разных возрастов.
— Насчет того, что судьбоносной роли в вашей карьере еще не случилось, буду сильно возражать. А как же «Дети перемен»? Считаю Петра сильнейшим вашим высказыванием, достаточно вспомнить финальный эпизод, где он узнает, что любимая девушка ушла из жизни. Вы абсолютно не потерялись на фоне такой сильной актрисы, как Виктория Исакова, которая будто бы родилась для экрана и сцены. Вы сыграли ничуть не хуже таких актерских величин, как Артем Быстров, Александр Яценко, Сергей Гилев. Какие задачи перед собой ставили, когда работали над этой ролью?
— Мой Петр — персонаж крайне неоднозначный. С одной стороны, это глава преступного сообщества, с другой — человек, которого время, лихие девяностые, загнало в жуткие рамки выживания. Но для него остались в жизни и какие-то святые вещи: любовь, пусть неуклюжее и наивное, но стремление к прекрасному, не зря он разучивает с педагогом арию Германа из оперы «Пиковая дама».
Для меня главной задачей было во всем этом безобразии найти полутона живого человека, которого можно пожалеть. Именно этим я пытался заниматься на протяжении всех съемок — находить в нем привлекательные, трогательные стороны. Если играть просто бандита, тогда главный герой сразу становится одномерным собирательным образом. А я не хотел играть про бандитизм, я хотел сыграть человека с историей, которая фатально переплетается с криминалом, кровавыми разборками лихого времени. Петр искренне пытается уходить во что-то иное. И мне хотелось, чтобы зритель это видел, понимал, что судьба героя могла бы сложиться по-другому и он стремится к этому другому, но не может преодолеть обстоятельства и времена. В целом первый сезон «Детей перемен» для меня именно про время, про то, как оно загоняло людей, зачастую невиновных, в определенные рамки и те вынуждены были в них существовать, неспособные поменять свое положение. А даже если хотели поменять, это либо ничем не кончалось, либо приводило только к худшему.
— Как складывались отношения с Викторией Исаковой, сыгравшей мать вашего героя, которая в итоге отжимает у него криминальный бизнес? Слышала, актриса славится в работе повышенной требовательностью к партнерам.
— Что в первом, что во втором сезоне у нас с Викторией было не так много совместных сцен. За это время мы не успели сильно подружиться, но и поцапаться тоже не успели. Расстались в хороших рабочих отношениях.
— В «Детях перемен», помимо Виктории Исаковой, снимался гениальный Тимофей Трибунцев. Его уголовный авторитет Михалыч — абсолютное зло. Как складывалась ваша работа с ним?
— Весело, честно говоря. Тимофей Владимирович — большой приколист. Постоянно колол меня на съемках. Он бывал гомерически смешным, вся группа хохотала, когда входил в кадр, не только я. При этом он играл страшного человека. Мне рассказывал, что отнесся к роли Михалыча с огромным сомнением: «Какой из меня бандит? Вы с ума сошли!» Но когда его одели в костюм, он увидел себя в зеркале, и все сомнения отпали: «Давайте работать».
— Вы сказали важную вещь, просто сняли у меня с языка. Когда я смотрю кино, для меня очень важно кому-то посочувствовать, даже если герои противоречивы и неоднозначны. Андрей Першин, известный как Жора Крыжовников, умудрился снять «Слово пацана. Кровь на асфальте», где вы сыграли виновника трагедии Турбо, так, что не сочувствуешь практически никому, кроме, может быть, бедной Айгуль, которую сыграла Анна Пересильд. Ну и сошедшей с ума матери Пальто, эту роль гениально исполнила Юлия Александрова. Остальные лично у меня не вызвали никакого сочувствия, хотя стали жертвами страшного времени. Какое впечатление по прошествии времени сохранилось от этой работы у вас?
— Мое отношение к «Слову пацана» за эти два года не поменялось, как бы ни старались его изменить фанаты и люди, которые постоянно мне напоминают, что Айгуль покончила с собой из-за Турбо. Для меня это очень сильная работа. Мы это осознавали уже в процессе съемок. Не знали, что «Слово пацана» произведет такой фурор, но понимали, что делаем что-то очень достойное. По поводу того, что из-за моего Турбо случается трагедия... Не все так однозначно, трагедия случается там в результате целой цепи событий. Сначала один крадет аппаратуру у другого, потом оказывается: не у того украли, другой насылает бандитов, чтобы ее вернуть, и Айгуль случайно попадает в этот замес, как бы тогда сказали. То есть череда фатальных событий, следующих одно за одним, что в итоге и приводит к печальной развязке.
Я в этой работе также старался показать живого человека, совершающего неблаговидный поступок не потому, что он идиот и злой, а потому, что того требуют очень четкие рамки его мира, которые нельзя нарушать, иначе разрушится все, чему он верил, в чем был убежден. У него, кроме компании подельников, понятий, ничего в жизни нет, поэтому, наоборот, им движет стремление к сохранению заведенного порядка. Он же не предполагает, чем его откровенность может закончиться, что Айгуль сведет счеты с жизнью после того, когда все узнают, как над ней надругались. Он охраняет свой мир, свои понятия. Мы больше сосредоточены на судьбах главных героев, скорее сопереживаем им, поэтому для многих мой персонаж выглядит не то чтобы злодеем, но человеком, спровоцировавшим трагические события.
— Как складывались ваши отношения с режиссером, что он от вас требовал, много ли дублей приходилось делать?
— Из-за того, что сериал снимался почти три года назад, я, честно говоря, не помню деталей. В целом у меня от съемок «Слова пацана» остались абсолютно положительные впечатления. Мне было и приятно, и непросто работать с таким режиссером, потому что я осознавал его величину. Мне, молодому актеру, недавно выпустившемуся из института, Андрей Николаевич казался просто мастодонтом. Я не то чтобы млел, но старался быть тише воды ниже травы. Помню, были случаи, когда Андрей Николаевич мог наорать, мог нас пожурить, но он всегда делал это так вовремя, так к месту, все комментарии, которые давал, так точно попадали в нас, что мы очень быстро понимали, что от нас требуется.
— В вашей фильмографии есть фильм «Красавица», недавно вышедший в прокат. Насколько я понимаю, Красавица — это бегемотиха из Ленинградского зоопарка, которую спасали сотрудники во время блокады города.
— Все верно.
— Съемки с животными непросты для актера, достаточно вспомнить поговорку, что выскочившую на сцену кошку переиграть нельзя. Кроме того, это еще и бывает опасно для жизни. Что вам вспоминается о работе над «Красавицей»?
— Правда, с животными работать тяжелее, чем с людьми, потому что им команду играть не дашь. Даже если они дрессированные, специально обученные, зачастую могут просто не захотеть делать что-то в кадре. Им страшно не нравится, когда вокруг большое количество людей, что они шумят, — животные раздражаются и стрессуют. Мне пришлось играть сцену с обезьяной, которую я брал на руки, в другой руке нес большой ящик и вот так неудобно заходил в пространство. И каждый раз при проходе через дверной проем Филя вцеплялся в него лапами, категорически не желал двигаться дальше, пытался от меня сбежать. И на каждом дубле я вынужден был с ним бороться вместо того, чтобы сосредоточиться на актерской игре, подумать о том, что происходит с моим героем в этой сцене.
Конечно, когда животное совсем заупрямилось, с этим ничего не поделаешь. Но бывают моменты, когда живое существо что-то делает, пусть и не по сценарию, а ты на него реагируешь, что называется, идешь от него в своей актерской задаче. Мой Филя же настоящий, живой, так почему бы мне было не обыграть это, поимпровизировать.
— Но эти «кинодеятели» еще и цапнуть могут.
— Еще как! С бегемотом вообще было страшно сниматься. С медведем было не так страшно, как с бегемотом. Это огромное африканское животное может не только затоптать, но и мгновенно перекусить тебе шею.
— Кошмар какой!
— Я наблюдал, как бегемоту кидали целый арбуз и он сразу же его целиком прожевывал и проглатывал. Это страшное животное, самое опасное среди представителей фауны.
— Страшнее крокодила, совершенно точно. Вам оформили какую-то дополнительную страховку? Потому что проект — опасный для жизни.
— Мне об этом ничего не известно. Для меня проект стал в определенной степени вызовом. Если требовалось проделать какие-то трюки, я просил доверить их мне. Я вообще люблю таким заниматься, но продюсеры зачастую не дают этого делать, поскольку, если что-то со мной случится, съемки встанут, это дорого им обойдется. Но я, как ребенок, наоборот, хочу в это поиграть, повеселиться, самостоятельно упасть с третьего этажа... Это прикольно.
— А есть такие проекты, где вам все-таки разрешали самостоятельно делать трюки?
— Ну вот в «Красавице» были трюки, и в «Детях перемен» во втором сезоне. Периодически у меня получается гнуть в этом смысле свою линию.
— На экраны к Женскому дню вышел киноальманах «Тюльпаны», где рассказываются истории необычной любви, вдруг накрывших героев чувств. Так случилось с вашим персонажем, который помогал соседке, а привело это все к романтике.
— По той новелле, в которой я снимался, могу сказать, что «Тюльпаны» — фильм в первую очередь не про любовь, а про жизнь. То, что герои влюбляются, у них проблемы с работой — другой разговор. Главная героиня фильма все-таки женщина, будь то мать или просто незамужняя девушка. Любовь здесь второстепенный персонаж, она может возникнуть, может пронестись мимо, любовь используется в драматургии исключительно для услады зрителей, чтобы те, кто посмотрит картину, умилились.
Мы же любим сказочные сюжеты со счастливым концом. Если на экране расцветает сказочная любовь, то фильм имеет все шансы прийтись по душе зрителям, потому что в жизни зачастую нам всем не хватает именно такой любовной сказки. Она случилась с тобой когда-то давно и запомнилась навсегда, и теперь то чувство движет тобой, твоими поступками. В кино мы идем, наверное, за этим — за сильными эмоциями. А если показать спокойную любовь, здоровые отношения, зрители повалят вон из зала, им это будет неинтересно.`
— А что для вас важно в принципе, когда вы соглашаетесь сниматься? Что должно быть в проекте, чтобы вы сказали да?
— Честно говоря, в первую очередь я смотрю на то, кто режиссер, во вторую — какая продюсерская компания снимает проект. После этого начинаю читать сценарий и, если мне интересно, если роль во мне откликается, соглашаюсь. Случается, когда не понимаю, стоит мне соглашаться или нет. Тогда прошу агента прочитать сценарий, и мы вместе решаем, надо ли нам это.
— Как в эту вашу парадигму вписывается комедия «Невероятные приключения Шурика», дружно обруганная критиками?
— С «Невероятными приключениями Шурика» получилось забавно. Мне давно говорили о внешнем сходстве с братьями Торсуевыми, которых в свое время прославили роли Сыроежкина и Электроника. Я не то чтобы не соглашался, но всегда пропускал это мимо ушей. И когда мне предложили сыграть этих персонажей в новом проекте, долго не раздумывал. Это, если хотите, оммаж всем тем, кто говорил, что я похож на Электроников, и это было просто весело. Кроме того, я люблю комический жанр, мне не хватает комедий — светлых, добрых, разных. Плюс ко всему мне был интересен персонаж, который появляется на экране пусть на очень короткое время, но оно, как мне показалось, того стоило. Я понимал, что проект снимает уважаемый продакшен, что съемки большие, масштабные, а значит, есть все основания надеяться, что получится хороший, качественный фильм.
В целом по жизни часто приходится слышать, что я на кого-то похож. Мне говорят, что похож и на Кологривого, и на Сашу Петрова, и на Ди Каприо, и на Электроника, и на рэпера Славу КПСС. Отношусь к этому спокойно. Когда Слава КПСС предложил мне сыграть его в его же клипе, согласился, потому что мне это было интересно.
— Странно, что вас с кем-то путают. Мне кажется, у вас и внешность, и темперамент, и актерская харизма абсолютно свои.
— Да, я считаю так же. Но действительность, к сожалению, говорит о другом. Люди подходят ко мне фотографироваться, а потом говорят: «Спасибо, Никита».
— Это их трудности. Слава, немножко истории. У вас, Максима Стоянова, Алексея Чадова были разные стартовые позиции, к примеру, с Федором Бондарчуком, хотя все многого добились в профессии. Верно ли, что в вашей семье никто не имел отношения к кино или театру?
— Верно, в моей семье никто не связан с искусством.
— В программе «Кино в деталях» вы рассказали, что у вашего папы была точка на рынке, который потом сгорел. Он возил товар из Польши, работал успешно, мама тогда занималась домом, вами и вашей старшей сестрой. Когда бизнес накрылся, папа пошел в такси, это было тяжело.
— Я не очень люблю об этом рассказывать. Могу сказать только, что мои родители — простые люди без высшего образования, типичные представители своего времени, которые хлебнули проблем, как многие родившиеся в 1961 году. Я немало времени провел в деревне у дедушки с бабушкой, поэтому по хозяйству умею делать все. В данный момент стараюсь помогать родителям, хочу, чтобы они оба поменьше работали, чтобы мои подарки — телевизор, телефоны — доставляли им радость, чтобы они были счастливы.
— Как вы приняли решение поступать на актерский факультет?
— Как я пришел в актерскую профессию? Наверное, и в детстве, и в юношестве у меня были какие-то предпосылки. Но мои родители их не развивали: то ли доверяли мне, то ли были загружены решением других проблем. Меня записывали в разные кружки, но часто после первого занятия я заявлял: «Мне не нравится, не хочу этим заниматься». — «Ну хорошо, как хочешь». И все. В итоге я не ходил ни на что. Вроде многое попробовал, но ничего толком не умею. И так ничем не занимался до 11-го класса. Я даже не могу сегодня себе представить, как жил, как это возможно — ничем не заниматься. Но в выпускном классе в голове что-то щелкнуло: мне надо идти в актеры, это мое. Случилось настоящее озарение. Я по жизни очень интуитивен, мною как артистом и человеком зачастую движет интуиция. Так же и с персонажами, я их чувствую . В меньшей степени разбираю текст роли, в большей пытаюсь прочувствовать, чем живет этот человек. То есть, помимо того, что я надеваю на себя обстоятельства, пытаюсь также залезть в шкуру персонажа.
Так же интуитивно я решил пойти в актерскую профессию, естественно, ничего не умея, ничего не зная об этом деле, никак не готовясь специально. В первый год не поступил в «золотую пятерку» вузов, готовящих актеров. Мне покорился лишь Институт современного искусства, где я проучился два года, но постоянно каждый год перепоступал, пока не оказался на курсе Олега Евгеньевича Меньшикова в ГИТИСе.
— Прекрасная актриса Ольга Лапшина поступила на актерский с шестого раза, талантливейший Михаил Евланов — с пятого. Это вызывает лишь уважение, потому что люди очень осознанно стремились в профессию. Вы пришли в ГИТИС с третьей попытки. Насколько тяжело было переживать отказы? Все-таки это большой удар по психике и нервам.
— Нужно смириться, такова жизнь, ежегодно на актерский поступают тысячи и тысячи абитуриентов. Так же, как я, они каждый год слетают, иногда в последний момент, рыдают... История вечная и примерно одинаковая. Естественно, ты переживаешь одновременно и страдание, и стресс. Хотя случается, люди приходят вообще за компанию и вдруг поступают. Такое тоже бывает. Вы правы, когда упомянули про разный старт. Мне требовалось мужественно преодолевать неудачи, нужно было отплакаться и продолжить жить с мыслью, что я — гений. А что, если вдруг ничтожество?! Ты все время в этом непонимании, куда себя кинуть. Но при этом меня не покидало ощущение, что мне надо туда, в актерство, вот и все! Я не останавливался, просто шел как бронебойный поезд, решив для себя пробиваться до последнего.
— Как вас во время учебы видел Олег Евгеньевич?
— Я-то откуда знаю, это у Олега Евгеньевича надо спрашивать.
— Правда ли, что ваш мастер во время учебы сказал вам: «Ты талантлив и органичен, как собака. Беда в том, что ты знаешь это».
— Да. Олег Евгеньевич говорил еще: хороший артист знает, чего он не может сыграть.
— Разве такое возможно в вашем случае?
— Я бы, наверное, не стал играть субтильного, романтичного юношу. Согласился бы попробовать, но мне мешает довольно крупное тело. Есть проекты, на которые хочу попробоваться, но мне отказывают: ты нам не подходишь, потому что похож на мужика.
— Чему по большому счету научил вас мастер?
— Он учил нас не размениваться, учил сдержанности, профессионализму. Говорил, что нельзя подставлять партнера, опаздывать. С тех пор если задерживаюсь, я испытываю внутренний дискомфорт. Знаю коллег, которые вообще на эту тему не заморачиваются, но не я: мастер привил мне дисциплину. Он просил не лениться и направлять свою энергию в правильное русло. Я, честно говоря, тогда не воспринял его совет, понял это уже после выпуска. Меньшиков был прав в том, что мне нужно держать себя в руках, работать на свой талант.
Я, пока обучался в театральном, прошел все стадии принятия: отрицание, депрессию. Меня всегда привлекали драматические истории, восхищали герои произведений Достоевского — такие на разрыв аорты. Я редко играл комедийные отрывки, в основном выбирал такие роли, где страдал, а зрители плакали.
— Еще будучи студентом Меньшикова, вы стали играть в спектаклях Театра Ермоловой, которым он руководит.
— Да. С конца второго курса какое-то количество студентов, в том числе и я, участвовали в репертуарных спектаклях. Мастер был строг. Однажды нам назначили встречу с новым режиссером, а мы на нее опоздали. Прибежали, запыхавшись, и узнали, что десять минут назад сюда уже заглядывал Олег Евгеньевич. Меньшиков вообще являлся на занятия, назначенные встречи секунда в секунду. Мы извинились за опоздание, но это нас не спасло. Олег Евгеньевич снял нас со всех постановок, заявил: раз ничего не цените, отдыхайте от театра.
— Какой спектакль из тех, в которых вы играли, вам особенно дорог? Вообще, какая атмосфера была в театральной труппе, как вас приняли?
— Из-за того что мы с первого курса учились в театре, первое время к нам относились как к помехе, опасности, поначалу не принимали. Но со временем отношение, конечно, менялось, мы начали не только работать вместе, но и общаться, тусить. Это такая сложная история любви.
Для меня самыми дорогими спектаклями до сих пор остаются наши студенческие «Лейтенант с острова Инишмор» по Макдонаху и «Мультики» по рассказам Михаила Елизарова. Спектакль по «Лейтенанту...» назывался «А кто, б..., убил кота?». Это был сгусток энергии, крови и мата. Мы с одногруппниками в нем просто кайфовали. Когда ставили спектакль, слышали: «Ребята, когда выпуститесь, такое уже никогда не сыграете». Действительно, пока ничего похожего мне не попадалось.
Студенческие спектакли, что называется, запали в сердечко. А по большому счету, в театре мне пока не удалось сыграть что-то такое, от чего я был бы за себя горд.
— Как к вашим театральным экспериментам относилось руководство института, не пыталось их запретить?
— Кто же может что-то запретить студентам? Конечно, кто-то из преподавателей относился к этому неодобрительно, но Олег Евгеньевич нормально все воспринимал и всегда смеялся, когда смотрел.
— Как вам удалось окончить институт с красным дипломом?
— Сам себе не поверил, всегда был раздолбаем. Педагоги считали, что я не умею вовремя собраться. Когда мне вручили красный диплом, то и Меньшиков в это не поверил. Все удивились, даже я! Помимо сценической речи, актерского мастерства, есть же еще общеобразовательные предметы — литература, история. Я их часто пропускал, не ходил на пары, готовился спустя рукава. Это неправильно, но я поступал так. Еще в школе понял: если хоть немного знаю предмет, в состоянии заболтать преподавателя, уверить, будто я эксперт в этой области.
Учился легко, но и интересовался многим. Пусть на какие-то лекции не ходил, зато пьесы читал, зарубежным театром интересовался, смотрел спектакли, узнавал о других театральных школах. Читал всегда много: в метро, на неинтересных лекциях, на занятиях по мастерству, пока ребята показывали свои этюды. Так было первые два курса, а потом началась черная депрессивная эмоциональная полоса. Постепенно пришел к тому, что мир совсем не такой радужный, как мне казалось. Театр — не храм, родители не всегда правы, а преподаватели — не боги. Обычный нормальный максимализм. Театральный институт — место, где актера обтесывают, как камень, где ты постоянно на нервах из-за этюдов, постановок, выступлений, отношений с педагогами. Потом уже приходишь к тому, что все эти мелочи не стоят переживаний.
— Приходилось ли вам подрабатывать в студенческие годы?
— Трудился в ночном клубе артистом выносов. В элитном ночном клубе в Москве-Сити мы поздравляли богатых людей: надевали костюмы Супермена, Чебурашки и красиво выносили бутылки элитного шампанского. Я надолго там задержался, для меня, студента, это был отличный тренаж, я каждый день был обязан выдавать максимум веселья. Порой мы уставали от громкой музыки, богатых людей — они не всегда приятные персонажи. Но зато научились абстрагироваться, стали непробиваемыми, ничего внутри не чувствовали, просто отрабатывали свои роли по полной. Это был довольно интересный опыт.
— Олег Евгеньевич следит за тем, как складывается ваша биография, дает советы?
— Виделся с ним пару раз. Он подозвал меня: «Ну давай, рассказывай, что происходит в твоей жизни». Я рассказал, а он произнес: «Нормально, я все это тоже проходил». Поздравлял его с днем рождения, пришел в театр, он был мне рад. Не знаю, горд ли он за своего студента, но ему как минимум не приходится за меня краснеть.
— Почему после получения диплома вы не пришли в труппу Театра Ермоловой, а стали артистом РАМТа?
— Куда взяли, туда и пошел.
— Решение о приеме в труппу РАМТа принимал художественный руководитель Алексей Бородин? Вы ему показывались?
— Да.
— Как с ним работалось? И как вас приняли в труппе? Вспоминаю интервью Вячеслава Манучарова, который рассказал, как во время спектакля недоброжелатель-артист запер его в гримерке, к счастью, находившейся на первом этаже. И лишь выскочив в окно, он успел добраться до сцены вовремя, к своему выходу.
— С Алексеем Владимировичем мне поработать не удалось. Я играл в основном в спектаклях приглашенных режиссеров и штатных режиссеров РАМТа. У меня не случалось каких-то крупных конфликтов в труппе, но для меня театр — это про какие-то хитросплетения. Там всегда царит наэлектризованная, напряженная атмосфера. Театр до некоторой степени дает артистам определенное финансовое спокойствие, поэтому актеры по жизни мобилизованы на то, чтобы всеми силами урвать новую роль. Порой они готовы ради нее на все, даже на неблаговидные поступки. Это я наблюдал, но не по отношению к себе. Ко мне нормально относились. Были мелкие случаи из разряда мышиной возни, которые я очень быстро пресекал своим равнодушием. Актеры старшего поколения начинали мне что-то выговаривать вслух при всех: мол, не справляешься, плохо играешь. Я спокойно выслушивал, говорил им: «Хорошо, спасибо большое, приму к сведению». Поворачивался и уходил. Начинать в это погружаться — значит впускать негатив в свое энергетическое поле. Я этого не хотел, мне и так было нелегко. В этом плане отдаю предпочтение кино, потому что там всегда разные места, разные люди и, честно говоря, творческий процесс там идет веселее.
Не хочу лукавить и утверждать, что безумно люблю театр. Когда в студенческие годы впервые вышел на сцену Театра Ермоловой, сыграл спектакль для зрителей, ничего сверхъестественного не ощутил. Меня это поначалу удивило, но потом понял, что формат театра мне просто не подходит. Не люблю ежедневные многочасовые репетиции — я неусидчивый. Зато мне подходит киноиндустрия: приехал на новое место, переоделся, вышел на площадку и сыграл. Ты не тянешь время, не выжидаешь, не накапливаешь, а собираешь себя в кулак и отрабатываешь быстро и качественно.
— Смотрят ли родители ваши работы и что им больше всего нравится?
— Конечно, смотрят. Все мои родные смотрят. Папе, например, очень нравится, как я сыграл в «На автомате», он считает, что зритель недооценил этот сериал. Я же думаю, что зритель оценил его так, как счел нужным. Он очень любит «Детей перемен», естественно, и «Слово пацана». Первую свою роль в кино я сыграл в «Трудных подростках», папа посмотрел и даже пытался что-то советовать: «Смотри, в этом эпизоде ты немножко недотянул». А я сам понимал, где и что не так сделал, мне даже говорить не надо было. Я всегда очень хорошо вижу у себя на экране какие-то шероховатости, неровности. Поэтому я актер, который любит смотреть плейбэк. Мне нужно это не для того, чтобы понять, как я выгляжу, могу выглядеть на экране ужасно, смешно, некрасиво. Мне необходимо понимать, что мы делаем, как это получается в итоге и чего все от меня хотят. Когда отсматриваю дубли, лучше понимаю свои ошибки, знаю, как их исправить.
— Разве режиссеры дают смотреть артистам плейбэк? Или это всегда делается со скандалом? Однажды Максиму Дрозду не дали посмотреть, и он запустил монитор в стену прямо на глазах ошеломленного режиссера.
— У меня пока не было подобных случаев, когда строго запрещали смотреть. В основном, если я объясняю, для чего мне это нужно, разрешают. Режиссеры зачастую не любят, чтобы актеры смотрели плейбэк, потому что начинается: «Ой, у меня тут волосы растрепались, я не так выгляжу». И это действительно не про работу, не про профессию, а про личные актерские загоны. Назовем это так. А мне позволяют, и я даже не вспомню случая, чтобы кто-то запретил. Но если запретят, придется смириться. В любом случае я инструмент в руках режиссера, мною играют, мне дают команду. Могу предложить свое, могу что-то придумать, что всегда и делаю. Но если режиссер требует: «Нет, я вот так это замыслил, текст нужно произносить, повернувшись к камере правым боком», — хорошо, мы это сделаем.
— Находите ли сегодня время смотреть новые фильмы, читать?
— Стараюсь смотреть все, что выходит в кино. Мне важно понимать контекст, в котором я существую: как сейчас играют, какие темы востребованы, сказки или фантастика. Мне кажется, это жизненно необходимо артистам. На театр, к сожалению, времени не остается, благо, в студенческие годы я достаточно находился в театры.
По-прежнему много читаю, отдаю предпочтение изданиям по психологии, саморазвитию. Из последних впечатлений — книги Андрея Курпатова. Параллельно слушаю Стивена Кови «Семь навыков высокоэффективных людей».
— Что бы вы сегодня, на этом этапе вашей карьеры себе пожелали?
— Работать, работать, работать.
— Дай Бог! А я желаю зрителям смотреть на вас, смотреть и смотреть.
Беседовала Марина Порк
Подпишись на наш канал в Telegram