«Помню, в день российской премьеры я был в Берлине, на кинорынке. И в какой-то момент мне в личные сообщения буквально потоком начали приходить отзывы, в том числе очень жесткие. Я совершенно не знал, как на это реагировать. Позвонил Юре Борисову и спросил: «Юра, что делать?» А он ответил: «Теперь ты понимаешь, почему я не веду соцсети». Потом я позвонил маме. И это был очень важный разговор».
— Прошло уже больше года после выхода фильма «Пророк. История Александра Пушкина». Сейчас, когда первая волна реакции давно улеглась, вы сами как смотрите на это кино? Изменилось ли ваше отношение к нему за это время?
— Да, конечно, изменилось. Наверное, больше всего меня поразило то, насколько полярной оказалась реакция зрителей. Кому-то фильм очень понравился, кто-то принял его с огромной теплотой, а у кого-то он вызвал резкое неприятие. И если честно, считаю, это даже хорошо: мы как раз и хотели сделать картину, которая не оставляет равнодушным.
Но я совершенно не представлял, насколько близко буду воспринимать все это. Пока фильм еще не вышел, ты думаешь: «Как здорово было бы, если бы вокруг него возникли обсуждения». А потом этот шум внезапно приходит прямо в твою жизнь. Я ведь всегда был человеком непубличным и совершенно не привык к тому, что огромное количество людей начинает писать тебе напрямую.
Помню, в день российской премьеры я был в Берлине, на кинорынке. И в какой-то момент мне в личные сообщения буквально потоком начали приходить отзывы, в том числе очень жесткие. Я совершенно не знал, как на это реагировать. Позвонил Юре Борисову, спросил:
— Юра, что делать?
А он ответил:
— Теперь ты понимаешь, почему я не веду соцсети.
Потом позвонил маме. И это был очень важный разговор. В тот период я как раз читал биографию Чайковского и наткнулся на историю о том, как его Скрипичный концерт назвали «вонючей музыкой». И мама сказала мне: «Вспомни Чайковского и эту «вонючую музыку». Просто иди дальше». Для меня это стало очень важной поддержкой.
— Совпало ли то, как вы задумывали фильм, с тем, как его прочитали зрители?
— Думаю, скорее да. Мне с самого начала хотелось снять не «памятник великому поэту», а историю о живом человеке — талантливом, свободном, сложном. И как я вижу, зрители это почувствовали.
Но для меня стало неожиданностью, насколько личной оказалась реакция на фильм. Я понял, что у каждого свой образ Пушкина, свое ощущение этого человека. Поэтому зрители реагировали не только на саму картину, но и на то, каким они привыкли видеть Александра Сергеевича.
При этом были отклики, которые меня особенно тронули. После показа в Лос-Анджелесе один зритель сказал: «Я ничего не знал о Пушкине, но теперь хочу прочитать его». А потом начали писать родители подростков, которые после фильма впервые сами открыли его стихи. И это, на мой взгляд, самое ценное — когда кино пробуждает интерес и желание узнать больше.
Однажды в день рождения Пушкина я пришел на Пушкинскую площадь и увидел горы цветов. И поймал себя на мысли: возможно, я тоже к этому чуть-чуть причастен.
— А для вас Пушкин открылся с какой-то новой стороны?
— Да, абсолютно. Когда работаешь над фильмом, Пушкин постепенно перестает быть для тебя просто великим поэтом из учебников. Он становится живым человеком: эмоциональным, уязвимым и при этом невероятно сильным внутренне.
Я начал гораздо глубже погружаться в его биографию, читать письма, воспоминания современников. Мы много общались с Галиной Седовой, хранителем Музея-квартиры на Мойке, и она рассказывала удивительные истории о нем. И в какой-то момент Пушкин стал для меня почти светлым другом — человеком, который, что бы ни происходило, будто может сказать: «Прорвемся».
Когда понимаешь, через что ему пришлось пройти и как при этом он сумел сохранить жизненную силу, энергию, внутренний огонь, это поражает. И самое удивительное, что этот огонь до сих пор чувствуется — спустя столько лет.
— Наверное, особенно ценны отзывы людей, чье мнение для вас по-настоящему важно. Я слышала, что после просмотра фильма Никита Сергеевич Михалков очень тепло о нем высказался. Что для вас значила его реакция?
— Если честно, я совершенно не ожидал ничего подобного. Еще за полгода до выхода фильма Никита Сергеевич посмотрел картину перед ММКФ, а потом неожиданно начал о ней говорить на фестивале. Мне передавали, что фильм его очень впечатлил. А уже позже он пришел на светскую премьеру в Михайловском. О его присутствии мне сообщили буквально в день показа.
Для меня это было очень важно, потому что Никита Сергеевич — человек, на чьих фильмах я вырос. Его картины во многом сформировали мое ощущение кино и профессии.
Помню, Никита Сергеевич говорил о том, каким авантюризмом нужно обладать, чтобы вообще подступиться к теме Пушкина. О том, насколько это сложная и опасная территория, потому что очень многие пытались говорить о Пушкине, но далеко не у всех получалось. Он рассуждал о том, как странно и даже противоречиво может выглядеть человек в гриме и костюме Пушкина в совершенно бытовых обстоятельствах. И о том, что при всей сложности темы у нас в итоге получилось трогательное кино.
— Как вам работалось с известными актерами, у которых за плечами огромный опыт? Не было ощущения, что вас могут не воспринимать всерьез?
— Нет, такого ощущения не было. Хотя определенные сложности, конечно, возникали. С Юрой мы, например, не сразу нашли общий язык. Но он прекрасный, очень открытый человек. Просто у него колоссальный опыт по сравнению со мной, и нам понадобилось время, чтобы почувствовать друг друга и выстроить общий ритм работы.
Довольно быстро у нас состоялся очень важный разговор. Я сказал: «Пожалуйста, все предложения — через меня. Я невероятно уважаю твой опыт, мне очень нравятся твои идеи, но важно, чтобы все проходило через режиссера. Иначе команда просто начнет рассыпаться». И мне кажется, именно после этого между нами появилось настоящее взаимопонимание.
Вообще, любой актер, любой творческий человек в каком-то смысле ребенок. Потому что невозможно заниматься творчеством, если ты окончательно стал взрослым. Ты все равно продолжаешь играть. И как только начинается эта совместная игра, исчезают статусы и дистанции. Есть фантазия одного человека, фантазия другого, и именно из этого рождается что-то живое.
Поэтому для меня очень важно, чтобы внутри съемочной группы была безопасная среда — пространство, где можно предлагать, ошибаться, шутить, мыслить иначе.
— То есть вы не сторонник принципа «Я режиссер, значит будет так»? Актеры тоже могут что-то привносить в роль?
— Конечно. Но для меня это всегда разговор и совместный анализ. Если актер что-то предлагает, а у тебя возникает сомнение, ты не говоришь сразу: «Нет, будет так, как я решил». Ты сначала пытаешься понять, почему человеку это важно. Потому что за любым предложением всегда стоит какая-то внутренняя логика или чувство.
И дальше начинается диалог. Человек объясняет свою мысль, а ты вдруг понимаешь: в этом действительно что-то есть. Потом предлагаешь что-то в ответ, и постепенно вы приходите к общему решению. Для меня режиссура — это не про авторитарное управление. Это скорее про умение услышать друг друга и создать что-то вместе.
— У вас есть ощущение завершенности или, наоборот, появляются мысли: «Сейчас я бы сделал иначе»?
— Конечно, появляются. Убежден, любой режиссер после выхода фильма продолжает мысленно его перемонтировать. Это бесконечный процесс.
Даже на премьерных показах я сидел в зале и следил буквально за дыханием зрителей: где они подключаются, где смеются, где внимание начинает уходить. Помню, уже тогда заметил несколько технических огрехов и потом просил срочно менять копии, которые улетели на Дальний Восток.
Но при этом у меня нет ощущения, что я хотел бы переделать фильм целиком. Скорее, что-то уточнить, сделать тоньше, точнее. Это уже разговор не про саму картину, а про профессиональный рост. После такого опыта ты просто начинаешь видеть больше нюансов.
И наверное, сейчас у меня даже больше страха перед следующей картиной, чем было тогда. Потому что первый раз ты идешь почти безрассудно. Думаешь: «Ну что самое страшное может случиться? Фильм не получится, меня раскритикуют... Ну как-нибудь переживу». А сейчас уже появляется ощущение ответственности. Страшно не оправдать ожиданий зрителей. И страшно самого себя подвести.
Я постоянно проверяю себя: иду ли до конца, все ли делаю на пределе возможностей. У меня даже есть на этот счет очень личная история. Я окончил ВГИК с красным дипломом. На подготовительных экзаменах ты сидишь в книгах сутками, потом так же готовишься к первой сессии. А дальше неожиданно понимаешь, что справился, и ко второй сессии начинаешь относиться уже чуть спокойнее, потом еще спокойнее. И вот этого состояния я сейчас очень боюсь: слишком легко подойти к следующему фильму. Потому что за каждую картину нужно биться до конца.
— Сейчас вы работаете над «Щелкунчиком». Еще не выпустили «Пророка», а уже начали следующий проект?
— Да. Когда у «Пророка» появился более-менее готовый монтаж и началось черновое озвучание, возникла небольшая пауза, и именно тогда я начал думать о следующем фильме.
Приносил разные идеи продюсеру Петру Анурову и в какой-то момент показал ему «Щелкунчика». Он сразу сказал: «Да, супер, поехали». Сначала я придумал саму концепцию, потом мы показали ее в «Централ Партнершип», там тоже поддержали идею, и после этого уже началась полноценная работа над сценарием.
Обычно я сотрудничаю со сценаристом Андреем Кургановым. У нас с ним очень хороший творческий союз. Забавно, что в «Пророке» он еще и сыграл Куницына. И я помню, как мы стояли на сцене с премией «Золотой орел» и я ему сказал: «Ты можешь представить? Я — человек без режиссерского образования, ты — без сценарного, а мы стоим здесь и получаем «Орлов».
Я очень дорожу нашей работой. Мне с ним невероятно комфортно, потому что я человек идейный: мне постоянно приходят в голову какие-то безумные мысли, а он умеет вовремя остановить и сказать: «Нет, это не работает!» или «Здесь уже слишком». И это имеет огромное значение для любого творческого партнерства.
— Как человека вас сильно изменила работа над «Пророком»? Такие большие проекты ведь формируют характер.
— Я пришел в кино из рекламной индустрии — снимал ролики. И сейчас замечаю, как меняются режиссеры, когда переходят от короткой формы к большому кино. До фильма и после — будто два разных человека. Потому что кино — это совершенно другой опыт. Постоянная борьба: за идеи, за решения, за право сохранить что-то важное. И в какой-то момент начинаешь иначе понимать, что действительно имеет значение. Уверен, именно это и меняет человека.
Рекламу или клип можно снять почти с наскока, на чистом энтузиазме. В кино так не работает. Это длинная дистанция. «Пророка» мы снимали около полугода, но подготовка заняла еще больше времени. Ты понимаешь, что, прежде чем снять фильм, нужно привести в движение огромный механизм. И иногда сам масштаб этого пути может тебя внутренне немного приглушить. Но потом ты все равно возвращаешься к своей истории.
При этом такой опыт, конечно, делает тебя крепче. Ты начинаешь лучше оценивать собственные силы. Когда сталкиваешься с проблемой, уже знаешь: внутри есть какой-то творческий механизм, который в нужный момент обязательно сработает и подскажет решение. И со временем учишься доверять этому ощущению.
— Сейчас часто говорят, что режиссура — профессия, в которую нужно приходить уже с большим жизненным опытом. А у вас ведь была история, когда вас не приняли на режиссерские курсы, потому что вы были слишком юным. Как сегодня на это смотрите?
— Да, такая история была. Шел дополнительный набор на подготовительные курсы, оставалось одно место, и мне сказали: «Молодой человек, вы слишком юны». Хотя курсы были платные, там все равно существовал творческий конкурс. И в 15 лет для меня это, конечно, стало большим ударом.
Я не считаю, что в режиссуру обязательно нужно приходить уже «матерым» человеком. Когда ты молод, у тебя есть очень важное качество — открытый взгляд на мир. Ты можешь заново изобрести велосипед, ошибиться, сделать что-то наивное, но в этом все равно будет присутствовать огромная творческая энергия.
При этом кругозор для режиссера, конечно, невероятно важен. И со временем я это все сильнее понимаю. У меня был очень показательный случай, когда я снимал рекламу для «Рибок», ролик «Классика навсегда». Он был построен на образах классической живописи. И потом я обсуждал монтаж с коллегой. Спрашиваю:
— Ну как тебе?
Он отвечает:
— Классные образы.
А я начинаю перечислять:
— Вот «Девушка с жемчужной сережкой», вот «Девочка на шаре», вот «Бурлаки на Волге».
И он вдруг говорит:
— Ты бы знал, как тебе повезло, что у тебя есть такое образование.
И тогда я впервые по-настоящему задумался о том, насколько среда, книги, образование расширяют твой взгляд. Иногда мы сами этого даже не замечаем. Я убежден, важно не то, сколько тебе лет, а продолжаешь ли ты все время расти и учиться смотреть на мир шире.
— И вы пошли учиться на операторский факультет. Насколько этот опыт помогает вам сегодня как режиссеру?
— Оператор — это не просто человек с камерой, как многим кажется. Это художник внутри кино: он вместе с режиссером создает атмосферу, настроение кадра, помогает зрителю эмоционально прожить сцену. Поэтому операторское образование мне очень помогает до сих пор.
Сейчас, например, мы готовим новую картину с замечательным оператором Михаилом Хасая. И даже на этапе хореографических репетиций я уже думаю о том, как будет двигаться камера, откуда пойдет свет, как выстроить мизансцену. Мы разговариваем практически на одном языке.
Мне вообще очень повезло с учителями. Джаник Файзиев тогда преподавал на режиссерском факультете, и я часто приходил на его лекции. Совсем недавно произошел очень трогательный момент: он посмотрел «Пророка», позвонил мне и сказал, что хочет поздравить с фильмом. Для меня это было особенно важно, потому что его картины и его подход к профессии когда-то очень на меня повлияли. И я тогда ответил ему: «Во многом это благодаря вам. Я невероятно благодарен за все, чему у вас научился».
— После окончания института не было мысли все-таки пойти учиться на режиссера?
— Нужно было зарабатывать деньги. Я окончил институт и понимал, что надо срочно двигаться дальше. При этом меня никто нигде не ждал: как рекламного оператора особенно не знали, никаких связей или «своей» компании не было. Все приходилось пробивать самому.
В итоге я очень рад, что все сложилось именно так. Реклама дает колоссальный опыт, это постоянная практика: ты все время работаешь, пробуешь, ошибаешься, набираешь форму, учишься быстро принимать решения. При этом попасть в рекламу было совсем непросто. Но я и не понимал, как попасть в кино. Да и, честно говоря, до сих пор не могу до конца объяснить, как это работает.
У актеров путь все-таки более понятный — кастинги, пробы. А у режиссера все устроено иначе. Считается, что ты должен снять авторский фильм, показать его на фестивалях, тебя заметят и потом дадут шанс сделать большое кино. Но тут сразу возникает вопрос: а на какие деньги молодой режиссер должен снять свой первый фильм? И ответа на него, по сути, нет.
В какой-то момент, когда я уже довольно долго работал в рекламе, меня начали замечать. Спрашивали, какие планы, чего хочу дальше. И я честно отвечал: «Очень хочу в кино». Мне говорили: «Супер, приносите идеи».
Когда я почувствовал, что у меня уже есть опыт и внутренняя готовность сделать следующий шаг, начал предлагать свои истории. И тут случился почти мистический момент.
Помню, шел по городу и думал: «Все, хочу попробовать что-то большее. Хотя бы короткий метр». И буквально через час мне приходит письмо на английском языке от совершенно незнакомых людей, продакшена из Польши и Лондона. Они написали: «Здравствуйте, Феликс, мы увидели ваши работы, нам очень нравится то, что вы делаете. У нас есть программа, в рамках которой мы выбираем нескольких режиссеров и даем им возможность снять короткометражный фильм».
Тема была Lust for Life — что-то вроде «Жажды жизни». Я даже спросил: «Это конкурс? Тендер? Что от меня нужно?» А они ответили: «Нет, нам достаточно вашего согласия. Дальше будем вместе обсуждать идеи».
Для меня это было почти волшебством. В тот самый день, когда я впервые серьезно подумал о коротком метре, мне словно сразу пришел ответ. И именно с этого началось движение в сторону большого кино.
— Стать режиссером было вашей детской мечтой?
— Да. Хотя в какой-то момент у меня появились и другие увлечения. Например, была рок-группа, и тогда мне казалось, что я хочу стать рок-звездой. Но, если честно, мне кажется, в рок-звезды попасть даже сложнее, чем в режиссеры.
При этом музыкой я занимался очень серьезно. У меня музыкальное образование: играю на гитаре, фортепиано, флейте. В какой-то момент даже всерьез думал о консерватории: преподаватели говорили, что нужно поступать дальше, развиваться профессионально. У меня вообще музыкальная семья: мама — историк музыки, прадедушка был дирижером, прапрадедушка — скрипачом. И какое-то время мне действительно казалось, что я пойду именно по этому пути.
Но однажды мама сказала очень важную вещь: «Ты должен честно ответить себе, готов ли через несколько лет увидеть себя второй флейтой в оркестре». И я вдруг осознал: нет, наверное, даже первой флейтой я себя не вижу. Мне хотелось чего-то более масштабного, более свободного.
А параллельно как раз появилась рок-группа, мне было лет пятнадцать. Тогда все было совсем иначе: никаких стримингов, платформ. Мы сами собирали деньги на записи, репетировали, выступали в маленьких клубах. Это было невероятно живое время. И самое главное — именно оттуда мои лучшие друзья, с которыми мы до сих пор вместе.
Потом все постепенно трансформировалось. Я уже учился в институте, мой лучший друг уехал учиться в Барселону, и без него группа начала распадаться. А когда он вернулся, мы поняли, что рок-н-ролльная эпоха для нас как будто закончилась. Начали делать уже другие проекты: вечеринки, выставки, электронную музыку. Наверное, поэтому я до сих пор считаю, что стать рок-звездой сложнее. Это уже почти мифологический образ. Хотя внешне я в какой-то момент тоже пытался двигаться в эту сторону.
— У вас действительно очень яркий образ: ногти, волосы, украшения. Это желание выделиться или скорее внутреннее ощущение себя?
— Скорее второе. И произошло это, кстати, относительно недавно, буквально несколько лет назад. Раньше, когда я уже всерьез пошел по режиссерскому пути, мне казалось, что главное — только внутренний мир. Я носил все черное, темные волосы, очки — такой максимально «классический» молодой режиссер.
А потом вдруг понял, сколько внимания уделяю визуальному языку в работе: презентациям, рекламным проектам, кино. Я всегда очень тщательно продумываю детали, потому что через них тоже передается идея и характер. И в какой-то момент подумал: «Но ведь я сам — это тоже первое, что люди видят, когда знакомятся со мной».
Тогда мне стало интересно собрать собственный образ как продолжение себя и своего характера. Я начал постепенно меняться и пришел к тому, как выгляжу сейчас. И неожиданно почувствовал себя в этом очень комфортно. Наверное, здесь еще отчасти отозвалась моя подростковая мечта о рок-н-ролле.
И что самое приятное — родные отреагировали очень тепло. Я просто сказал:
— Слушайте, я давно хотел перекрасить волосы.
А они ответили:
— Вау, это очень круто.
— Расскажите про ваших родителей. Похоже, они действительно очень много в вас вложили.
— Мама — историк музыки, папа долгое время занимался бизнесом. И да, они действительно очень много занимались нашим развитием. Мы с детства ходили в театры, слушали музыку, много обсуждали искусство. Помню, моя первая детская влюбленность случилась, когда увидел оперу «Кармен»: я влюбился в героиню. И наверное, именно из таких моментов потом и складываются кругозор, воспитание и само ощущение мира.
Мнение родителей для меня до сих пор невероятно важно. Они первые, кому я показываю монтажи и читаю сценарии. Бывает, просто говорю: «Так, сейчас буду читать вам новый сценарий», — и начинаю следить за их реакцией.
Но если я сам чувствую, что что-то еще недоделал, мне особенно страшно услышать их мнение, потому что для меня они абсолютный авторитет. Мама может сказать: «Только не делай, пожалуйста, фильм с плохим концом». И все, потом ходишь и думаешь: «А ведь я хотел иначе». Или она скажет: «Мне хочется побольше юмора», — и ты снова начинаешь об этом размышлять. Потому что маму очень не хочется разочаровывать.
При этом в творческом смысле они невероятно меня поддерживают. Мама может вовремя подсказать какую-то биографию композитора, прислать интересную историю, помочь разобраться с музыкальной темой.
— А они могут вас критиковать?
— Конечно, могут. Но мама очень тактична, папа тоже. Обычно это звучит так: «Вот здесь, мне кажется, немного не хватило того-то». И для меня это всегда сигнал: еще раз все пересмотреть, перепроверить себя. У них даже есть своя система — «американский сэндвич»: сначала тебя хвалят, потом очень аккуратно говорят, что именно не понравилось, а в конце снова добавляют: «Но вообще ты, конечно, большой молодец». И делают они это очень талантливо.
— Что вас может по-настоящему огорчить? И вы вообще человек рефлексирующий?
— Да, конечно. Меня многое может огорчить. Но я стараюсь быстро это прожить и идти дальше, не люблю надолго застревать в негативных эмоциях.
У меня есть маленькая видеокамера, на которую я записываю мысли, разговоры, какие-то состояния. Снимаю себя, друзей, простые моменты жизни.
— А потом пересматриваете?
— Почти нет. И именно это мне кажется самым интересным. Верю, что когда-нибудь спустя много лет я включу эти записи и подумаю: «Боже, какие у меня тогда были прекрасные проблемы».
Эту идею я подсмотрел, когда монтировал фильмы про маму и папу, разбирал семейную хронику. Мне очень нравилось, как человек с камерой что-то комментирует, наблюдает, просто фиксирует жизнь своей семьи. Когда делал фильм про маму, увидел, с какой любовью папа смотрит на нее, и мне вдруг захотелось вернуть этот жанр семейной хроники в собственную жизнь. Поэтому я специально купил маленькую камеру и теперь снимаю какие-то простые, живые моменты в надежде однажды снова увидеть их своими глазами.
Наверное, это и есть мой способ справляться с рефлексией.
— Сейчас поход к психотерапевту для многих стал почти такой же нормой жизни, как забота о физическом здоровье. У вас был такой опыт?
— У меня очень уважительное отношение к психотерапии. Я убежден, что неслучайно существуют люди, которые помогают нам проходить через сложные периоды жизни и лучше понимать себя. А мне это еще и профессионально интересно, потому что работа с актерами — тоже во многом про психологию, про внутренние состояния человека.
Наверное, поэтому я и сам люблю анализировать себя, разбираться, что со мной происходит и почему.
— Феликс, если совсем просто сформулировать: зачем вам кино? Что это для вас?
— Это возможность прожить еще одну жизнь. Когда мы читаем книги, проживаем опыт героев. Когда смотрим кино, тоже подключаемся к чужой жизни и эмоционально ее проживаем. А когда снимаем фильмы, проживаем этот опыт уже по-настоящему долго, не два часа и не неделю, как с книгой, а иногда несколько лет.
И для меня в этом есть какое-то абсолютное волшебство. Ты будто телепортируешься в другую вселенную, где действуют совершенно другие законы, существуют другие отношения, другие конфликты. Это как отдельный живой организм. И в этом есть невероятное счастье профессии.
— Вы считаете себя везунчиком или человеком, который всего добился исключительно работой?
— Безусловно, я большой везунчик. Мне очень повезло и с семьей, и с людьми рядом, и с тем кругозором, который родители старались мне дать. Повезло со встречами, совпадениями, правильными моментами в жизни.
Но, как я сегодня понимаю, мы часто забываем, что везение — это не только удачное стечение обстоятельств. Во многом это еще и результат наших собственных действий. Каждый день мы совершаем какие-то маленькие поступки, которые в моменте кажутся незначительными, а потом именно из них складывается большой путь.
Поэтому везение — не только шанс, который тебе выпадает. Это еще и готовность что-то делать для того, чтобы этот шанс однажды появился.
Беседовала Екатерина Филимонова
Подпишись на наш канал в Telegram