Стас Намин — уникальная фигура в нашей культуре. Он музыкант, композитор, продюсер, художник и фотограф, режиссер театра и кино. Накануне своего 75-летнего юбилея Стас эксклюзивно для «7Д» написал воспоминания о некоторых ярких людях, с которыми сводила его судьба.
Мой дед Анастас Иванович Микоян, как один из руководителей СССР, занимался налаживанием отношений с Кубой и дружил с Кастро. Когда Фидель впервые приехал в Москву и пришел к нам в гости, дед познакомил его с младшим поколением семьи: у Анастаса Ивановича было пятеро детей, и все мальчики, и десять внуков — пять мальчиков и пять девочек. Дед нас всех позвал и по очереди представлял Фиделю.
Помню, как Кастро упомянул, что никогда в жизни не видел снега. А дед ответил, что, к сожалению, сейчас в Москве снега не увидишь: мол, уже началась весна. Но я-то помнил, что в одном овраге оставались какие-то сугробы. Побежал на кухню, схватил поднос, вышел на улицу, насыпал на поднос снега и принес Фиделю. Этот, казалось бы, незначительный случай через несколько лет сыграет важную роль в моей жизни…
В конце 80-х мы с рок-группой «Цветы» гастролировали по миру. На Кубе концерт проходил в огромном, самом престижном зале Гаваны. Когда я вышел на сцену и начал общаться с публикой, то понял, что в основном в партере сидят русские. Громко спросил: «А где же кубинцы?!» И тут с галерки мне начали махать руками молодые гаванцы: «Мы здесь!» Предложил им спуститься в партер, но они кричали, что их не пускают. И тогда я сказал: «Мы сейчас сделаем паузу. И когда вы будете ближе к сцене, концерт продолжится. Ведь мы приехали выступать прежде всего для вас, кубинцев». В итоге «антракт» затянулся на час. Ко мне за кулисами подходили наши «люди в штатском» и грозили: «Если сейчас же не начнете концерт, вас больше не выпустят за границу!» Но я все-таки дождался, когда местных поклонников пропустили к сцене.
На следующее утро меня вызвали к советскому послу. Я понимал, что ждет серьезный разнос. Но посол улыбался: «Стас, ваша группа — гордость советской эстрады! Поздравляю, концерт прошел с грандиозным успехом». Я ничего не понял и в недоумении вышел из кабинета. В приемной спросил у секретарши: «А что произошло?» Она протянула мне газету «Гранма», которая в этой стране была как у нас «Правда» — самой главной. А там на первой полосе наши фотографии и большая хвалебная статья о группе и концерте.
Потом я узнал, что о скандале на концерте сразу доложили Фиделю. И он вспомнил того самого внука Микояна, который приносил ему снег! Кастро понимал, что после такой «выходки» в СССР мне грозят серьезные проблемы. И, чтобы мне помочь, дал указание срочно напечатать тот материал.
В конце 90-х я организовал неофициальную советско-американскую делегацию на Кубу. Если честно, хотел просто потусоваться в хорошей компании! Пригласил в Гавану своих зарубежных друзей: знаменитого американского экономиста Джеффри Сакса, канадскую певицу Аланис Мориссетт и моего друга сценариста Джорджа Ди Каприо с его сыном Леонардо, из Москвы — режиссера Сережу Соловьева, продюсера Леню Сорочана. Я подумал, что было бы здорово, если бы нас принял Фидель. Через нашего посла на Кубе, Арнольда Ивановича Калинина, дипломата высшего уровня, попросил сообщить Кастро, что я с друзьями в Гаване и прошу аудиенции.
Команданте принял меня и друзей. И начал с того, что угостил всех виски. А когда мы допили, попросил принести его фирменные сигары. Уточнил, умеем ли мы их курить, улыбнулся: «Я вас научу!» А в конце встречи подарил нам по коробке своих любимых сигар…
Прошло несколько лет. У меня в Гаване проходила выставка фотографий, а еще я планировал снять фильм о Кубе. И вдруг узнаю, что Фидель дал команду выпустить новый бренд сигар с моим именем и фотографией на этикетке!
К сожалению, Фидель не дожил до момента, когда фильм был готов. «Реальную Кубу» я снимал вместе с Джимом Брауном, четырехкратным лауреатом премии «Эмми». Картину показали во многих странах, она получила международные призы. А вот Кастро фильм увидеть не успел. Я был на кладбище, где его похоронили. Там вместо могилы огромный неотесанный камень с одним словом: «Фидель».
Фильм показал реальную Кубу, которая существовала и которая, может быть, еще какое-то время просуществует. Судя по всему, скоро, наверное, там все изменится. Но то, что эта удивительная страна просуществовала столько лет вопреки санкциям и прямой агрессии Соединенных Штатов — притом что Куба микроскопическая и по территории, и по экономике, и по всем другим параметрам относительно США, — это уникальный исторический факт. И такой Кубу сделал Фидель.
Незадолго до нашего приезда на Кубу Леонардо снялся в «Титанике» и для всего мира стал суперзвездой. Но на Кубе все еще был «железный занавес», и там ничего не знали про этот фильм. Поэтому мы с Лео могли спокойно гулять по улицам, и никто его не узнавал. Меня даже больше узнавали, чем его…
Во время гастролей группы «Цветы» в Лос-Анджелесе Джордж всегда приходил на наши концерты. А потом мы с ним много болтали на разные темы. Последний раз беседовали о наших детях. И Джордж попросил меня поговорить с Лео, чтобы тот все-таки женился. Его очень беспокоило, что сын в таком возрасте не имеет семьи.
Благодаря Джорджу я знаю Леонардо Ди Каприо с раннего возраста. Он не просто очень хороший актер. Немногие у нас в стране знают его ранние фильмы — «Жизнь этого парня», «Что гложет Гилберта Грейпа». Тогда он был еще мальчик, но играл невероятно круто. Трудно себе представить, что будучи фактически ребенком, он мог так глубоко проникать в образ. Однажды Лео мне сказал, что его актерская база — это школа Станиславского, он работает на этой основе. И я подумал: «Интересно, а по какому же принципу работают наши актеры, если он по Станиславскому?!»
В 2003 году я организовал большой фестиваль российской культуры в Лос-Анджелесе, начав программу с показов наших фильмов, снятых в XX веке. Пригласил Леонардо. В тот момент номинировались на «Оскар» фильмы с его участием — «Поймай меня, если сможешь» и «Банды Нью-Йорка». Но Ди Каприо не пошел на вручение, сказав, что у него много дел. И вдруг пришел на мой фестиваль советских фильмов. Он пришел не один — с отцом, мамой и бабушкой, которая оказалась русской по происхождению. Потом мы с Лео не раз общались, придумывали разные интересные кинопроекты. Может, что-то еще и сделаем.
Осенью 1986 года нас впервые выпустили за границу на Запад и прошли первые гастроли рок-группы «Цветы» в США и Канаде. А в начале 1987-го в моей московской квартире раздался звонок. В трубке слышу мужской голос, явно говорит американец. Мне было трудно понять собеседника, потому что тот английский, который учат в России, сильно отличается от того, на котором говорят в США. В общем, я так и не понял, кто звонил и о чем по большому счету был разговор. Только разобрал, что мужчина упоминает знаменитого музыканта Фрэнка Заппу, который хочет приехать в Москву и познакомиться со мной.
Спустя какое-то время решил все-таки разобраться, кто это был. Спросил у Денниса Берарди, который был американским менеджером группы «Парк Горького»: «Почему тот человек упоминал Фрэнка Заппу?» А он ответил: «Скорее всего, это был сам Заппа, я же давал ему твой телефон…» В следующий раз, когда он мне позвонил, я уже понимал, с кем разговариваю. Мы договорились, что Фрэнк приедет в Москву. И через несколько месяцев я встречал его в Шереметьево.
Заппа восторгался перестройкой, новыми свободами. У него было много интересных идей по поводу того, как дальше развивать нашу страну, не подражая США. Он вообще не был большим поклонником своего правительства и тех правил жизни, которые царят в американском обществе... Мы по-настоящему подружились. Он раз шесть приезжал ко мне в Москву, даже снял фильм про мой продюсерский центр. Заппа был, наверное, самым близким моим другом среди западных музыкантов.
Когда Фрэнк первый раз приехал в Москву, на это практически никто из музыкантов не среагировал, так как его имя не было популярно в СССР, точнее просто не было известно. Единственный, кто мне позвонил по этому поводу, — Шнитке. Альфред спросил, действительно ли Заппа приехал и можно ли с ним повидаться. Я устроил им встречу в моем продюсерском центре, который и сегодня находится в Парке Горького. Двухчасовой разговор состоял в основном из того, что Альфред задавал много вопросов Фрэнку, а я переводил ответы, потому что Шнитке знал только немецкий, а Заппа только английский. Они очень интересно говорили и про философию, и про историю. И, конечно, про музыку. Альфред спрашивал про такие тонкости, как минорная пентатоника, способы записи четвертных, восьмых и шестнадцатых частей тона (они встречаются в этнической и авангардной музыке). А Заппа объяснял.
Мне было так жалко, что никто не слышит этого потрясающего диалога двух великих музыкантов, и я позвонил Володе Молчанову, ведущему популярной телепрограммы «До и после полуночи». Сказал, что у меня сидят два гения и я могу привезти их к нему. В телестудии Заппа и Шнитке говорили не менее интересно, чем у меня в центре. Но цензура, которая на ТВ еще работала по старым, советским правилам, эту запись не пропустила в эфир. Когда же я попросил музыкального редактора передачи Володю Давыденко сделать для меня копию, оказалось, что из-за дефицита пленки интервью стерли. И диалог Заппы и Шнитке остался только у меня в памяти. Кстати, после записи телеинтервью Альфред пригласил нас с Заппой на свой концерт в зал Чайковского. Потом мы втроем снова долго беседовали, обсуждали услышанное. Сегодня, когда время многое расставило по своим местам, Шнитке для меня, несомненно, гений.
Я много раз гостил у Фрэнка в Лос-Анджелесе. Его жена Гейл была моей подругой, я знал его детей — двух дочерей и двух сыновей, очень талантливых и творческих людей. Все вместе мы прекрасно проводили временя. И вдруг в один из приездов Фрэнк говорит: «Я только что узнал, что скоро умру». Я был в шоке! Он уточнил, что у него нашли рак в последний стадии. Причем до этого он ежегодно проходил обследования и анализы никогда не указывали на опухоль… В тот день мы долго говорили про то, как устроена жизнь, что мы делаем в ней...
Через некоторое время я снова приехал навестить Фрэнка. Гейл сказала, что он никого не принимает — только врачей. Я попросил: «Просто скажи, что я здесь». Она ушла, а потом вернулась: «Он тебя ждет...» Фрэнк уже не вставал, лежал в постели, у него была огромная борода — как у меня сейчас — и такие же длинные волосы. Мы проговорили часа два. Потом зашла Гейл и сказала, что пришел китайский врач Фрэнка. Я начал прощаться, но Фрэнк спросил: «Ты куда-то торопишься?» — «Нет, но к тебе пришел врач...» — «Может, пока я буду беседовать с ним, ты в студии послушаешь мою новую симфонию?» Я так и сделал. А когда вернулся, сказал Фрэн-
ку: «Ты — гений». — «Почему ты так думаешь?» — «Про твое творчество я даже объяснять не стану. Но у тебя такая красивая семья, ты такой глубокий, тонкий, достойный, благородный человек, — таких я не видел никогда. А твой удивительный талант во всех направлениях музыки — это бонус к тому, какая ты личность». Он улыбнулся. И больше мы не виделись...
Альфреда Шнитке я знал с детства, он был другом моей мамы, часто бывал у нас в гостях. Шнитке — великий русский композитор поколения «после Шостаковича», один из тройки так называемых авангардистов в музыке: Шнитке, Денисов и Губайдулина. Сначала мне ближе было творчество Губайдулиной, достаточно послушать ее потрясающую музыку в мультфильме «Маугли». Но впоследствии «моей» стала музыка Шнитке. Этот человек соединил очень глубокую симфоническую музыку с авангардом, чем шокировал ретроградов, таких как Тихон Хренников, и многих других. Тогда были странные времена, даже Шостакович оказался в опале, а уж о Шнитке и говорить нечего. Но в какой-то момент Альфреда признали, и он даже преподавал в консерватории. Его учеником по классу аранжировки был Александр Слизунов, мой близкий друг, который работал в группе «Цветы». Саша начинал с записи первых наших песен — «Звездочки моей ясной» и других. А сегодня он музыкальный руководитель моего театра, крупнейший аранжировщик России. И мы с ним работаем над моими самыми серьезными — симфоническими — произведениями.
Примерно в то же время в Армении появилась плеяда великолепных композиторов — поколение «после Хачатуряна»: Эдик Мирзоян, Адик Худоян, Лазарь Сарьян и Арно Бабаджанян (последнего знают только по песенкам, а он просто высшего полета симфонист). Причем все четверо между собой были друзья не разлей вода. Мне посчастливилось хорошо знать этих людей. С Эдуардом Мирзояном и его семьей мы дружили всю жизнь, а Арно дружил с моими родителями. Недавно крупнейший в мире дирижер Валерий Гергиев, с которым мы дружим многие годы, сыграл в зале «Зарядье» большой концерт, посвященный этим четырем композиторам. И я для себя еще раз подтвердил поразительную величину их таланта.
Чтобы завершить тему авторов «новой музыки», упомяну про авангардистское крыло симфонической музыки, которую в то время представляли Авет Тертерян в Армении и Гия Канчели в Грузии (тогда для меня все это была одна страна, СССР). Произведения Канчели почему-то меня не впечатляли, несмотря на то что мы с ним были друзьями. А вот Тертерян писал очень выразительную и одновременно новаторскую музыку, которая поразила меня.
Рок-музыкой я занимался всю первую половину жизни, лет с тринадцати: играл, писал, организовывал. Спустя годы, в декабре 1986-го, на гастролях в Японии у меня родилась идея создать продюсерский центр. В один из вечеров ко мне в номер зашел Питер Гэбриэл и мы проговорили полночи. Он с энтузиазмом рассказывал, что хочет организовать записывающую компанию, выпускающую произведения этнических композиторов из разных стран, делать фестивали такой музыки. Я посоветовал ему обратить внимание на моего старого друга, исполнителя на дудуке Дживана Гаспаряна. А еще я признался Питеру, что тоже думаю о создании продюсерского центра. В нем бы собрал наших молодых рок-н-ролльных музыкантов, чье творчество в СССР было под запретом. И, вернувшись в Москву, сразу начал готовить такую базу в Зеленом театре Парка Горького...
С нуля я создал «Цветы» и «Парк Горького», в который пригласил супервокалиста Колю Носкова (он стал стержнем группы, именно благодаря его таланту коллектив стал популярен в мире). И еще я активно помогал нескольким молодым группам — они пришли к нам в центр, но уже существовали до меня: «Бригаде С» Гарика Сукачёва и Сережи Галанина (он потом продемонстрировал талант в своей авторской команде «СерьГа»), «Моральному кодексу» Сережи Мазаева и «Калинову мосту» Димы Ревякина — уникального таланта из Сибири. Обычно отечественные рок-коллективы существуют по принципу авторской песни: лидер пишет музыку и тексты и сам исполняет песни, а остальные ему аккомпанируют. А эти три группы были классическими рок-командами, где каждый музыкант был яркой творческой личностью...
Если бы в свое время я не нашел Колю Носкова для группы «Парк Горького», то продвигал бы на Западе «Кодекс...». Я стопроцентно уверен, что у группы Мазаева успех в мире был бы не меньше, чем у «Парка...». Лицо группы, суперзвезда — это, конечно, Сережа Мазаев. Он нашел в музыке такие удивительные интонации, которых не было не только в России, но и в мире. Это своеобразная «новая волна», которую могут создать лишь профессионалы высшего полета и которую невозможно скопировать. Кстати, Мазаев и до «Морального кодекса» был очень известным в Москве исполнителем. Тогда крутые вокалисты могли петь только в ресторанах. В «Руси» работал Носков, в заведении на Ленинградском шоссе — Мазаев. Послушать их приходила самая крутая тусовка.
Но «Моральный кодекс» — это не только его фронтмен, каждый музыкант вложил в группу свою душу и индивидуальный стиль. Это и автор идеи и креативный арт-продюсер группы, поэт и музыкант Павел Жагун. И один из самых прогрессивных бас-гитаристов страны Саша Солич, с которым меня познакомил аранжировщик «Цветов» Володя Белоусов (кстати, Володя так аранжировал мою песню «Мы желаем счастья вам», что ее после трехлетнего запрета телевизионная цензура все-таки пропустила на экраны). И Коля Девлет-Кильдеев, а попросту Кильдей, — уникальный гитарист, манеру исполнения которого можно узнать с первых нот. И потрясающие барабанщики Игорь Ромашов и Юрий «Хэн» Кистенёв, которые там работали в разное время. Ведь талант барабанщика заключается не только в стабильным ритме и технике, но и в стиле и вкусе. Такими в «Цветах» был Юрий Фокин, потом Володя Васильков и другие барабанщики, включая сегодняшнего классика нашего рока Андрея Шатуновского.
Если бы «Бригада С» пела на английском и жила на Западе, то стала бы суперсоставом мирового уровня. А Гарик Сукачёв не просто великолепный, ни на кого не похожий исполнитель, но и потрясающий актер, фронтмен и шоумен. Он создал оригинальный образ, которого не существовало до него и который очень органично вплетается в его личность. Он снимает великолепные фильмы, ставит спектакли и говорит в них о самом главном. А по жизни Гарик бродяга, творец и мудрец. Мы дружим почти полвека, и все эти годы он был достойным, благородным человеком...
Дима Ревякин для меня родной человек, он мне как младший брат. А его группа «Калинов мост», с моей точки зрения, единственная рок-группа в стране, которая создала настоящий РУССКИЙ рок. И этот исконный русский дух, и мелодику в рок-музыку привнес Дима. А как поэт он, по-моему, современный Велимир Хлебников. И при этом глубокий и честный человек. Такие люди редко встречаются в жизни. Мне очень повезло, что я знаком и работал с такими удивительными, талантливыми и благородными людьми…
Редакция «7 Дней» поздравляет Стаса Намина с юбилеем и желает ему здоровья и новых творческих открытий
Подпишись на наш канал в Telegram