«После «Место встречи изменить нельзя» к Ване намертво прилип образ уголовника. Он страшно раздражался, когда ему предлагали играть одних гопников: «Кроме Промокашки, я еще и артист неплохой». Мало кто знал, что он — артист, между прочим, из интеллигентной московской семьи, что играет главные роли в Театре на Таганке. Его так достали Промокашкой, что он каждый раз выключал телевизор, когда показывали этот фильм...»
— Это правда, что в фильм «Место встречи изменить нельзя» привел Ивана Сергеевича Владимир Высоцкий?
— Когда Станислав Говорухин пригласил на роль Глеба Жеглова Высоцкого, Володя поставил условие: Шарапова будет играть его друг Бортник. По словам режиссера, это был бы совсем другой фильм, про «двух сильных, оппонирующих друг другу персонажей». Это был бы невероятный тандем!
Но киноначальство захотело увидеть в роли молодого, неопытного муровца Владимира Конкина, который только что сыграл Павку Корчагина. Тогда Говорухин предложил Ване выбрать любую роль. Он прочитал сценарий и остановился на Промокашке. Самое интересное, что роль была бессловесная. Ваня даже попенял сценаристам, братьям Вайнерам: что, мол, у вас за персонаж — «молчаливый парень в шестиклинке»? (Так называлась в те годы кепка.) Ни одной реплики! Весь текст в фильме придумал для своего бандита Ваня. Помню, режиссер рассказывал, как они снимали сцену в «малине». Ваня молол всякую чепуху, а все за кадром умирали со смеху. Но все было к месту. Потом при монтаже его импровизацию вырезали, иначе бы получился бенефис одного актера.
Станислав Говорухин рассказывал еще, что Ваня на съемках был внештатным консультантом: он вспоминал такие интересные детали времени, что никому из съемочной группы и в голову не приходило.
И коронный выход из подвала Промокашки Ваня тоже сам придумал. Режиссер перед съемкой дал ему карт-бланш: «Делай все, что хочешь. Мы просто включим камеру, когда будешь готов». «Мотор! Начали!» В проеме подвала появился, озираясь, затравленный Промокашка. Вдруг он во весь голос запел: «А на черной скамье... на скамье подсудимых...» Все растерялись, а Жеглов не смог сдержать улыбки. Поравнявшись с Высоцким, Ваня закричал: «Ты сучара позорная!» — и неожиданно плюнул ему в лицо. Но именно этот момент Говорухина потом попросили вырезать.
Да и вообще роль Промокашки сильно сократили. Консультант фильма, генерал МВД, посмотрев материал, сказал: «Если показать такого, завтра в каждом дворе будет стоять Промокашка». И хотя Ванина роль пострадала при монтаже, он проснулся после фильма знаменитым. И это в 40 лет! Ваня из второплановой роли умудрился сделать актерский шедевр!
Когда фильм показали в 1979 году по телевидению, он сразу завоевал сердца зрителей. Ваню стали активно приглашать в кино, предлагая играть всяких уголовников. На улице не давали проходу. Он взрывался, когда его называли Промокашкой. Терпеть не мог, если в него тыкали пальцем, запанибратски предлагали выпить. Я все время была настороже, чтобы вовремя его увести. Когда просили с ним фотографироваться, сразу же посылал.
Был случай, когда их с Высоцким забрали в милицию. Начальство, узнав актеров, расплылось в улыбке: «О, Жеглов и Промокашка!» И актеров с почетом отпустили...
После «Место встречи изменить нельзя» к Ване намертво прилип образ уголовника. Он страшно раздражался, когда его спрашивали об этой роли: «Кроме Промокашки, я еще и артист неплохой». Мало кто знал, что он, между прочим, из интеллигентной московской семьи, что играет главные роли в Театре на Таганке. Его так достали, что он каждый раз выключал телевизор, когда показывали этот фильм...
Как-то в интервью рассказал один забавный случай, который произошел с ним в пансионате. Он завтракал в ресторане. Вдруг официантка, которая убирала посуду, всплескивает руками: «Ой, Промокашка!» Ваня в сердцах ее обматерил, а потом пожалел об этом...
— А где вы познакомились с Иваном Сергеевичем?
— В Театре Гоголя. Мама устроила меня по знакомству в технический цех помощником осветителя. Через месяц я уже самостоятельно управлялась с осветительными приборами. В этом театре мы и встретились...
Когда мы с Ваней встретились, я была очень юная. Мне семнадцать, Ваня лет на семь старше. Я оканчивала вечернюю школу, рано начала подрабатывать. Я ведь тоже сдавала экзамены на актерское отделение, но один из педагогов мне посоветовал: «Мне кажется, вам надо немножко другое. Не играть, а участвовать в постановках спектакля». В театральный я больше не пошла, поступила в Институт связи.
— Бортник сразу же стал за вами ухаживать?
— Не скажу, что это была любовь с первого взгляда. Никогда его не спрашивала, почему он на меня обратил внимание да как. Спустя годы в одном Ванином интервью прочитала ответ на этот вопрос: «Я понимал, что ей нравлюсь: ведущий артист, морда смазливая». Одним словом, расхвастался. У него было головокружение, как говорится, от успеха. Вот он и решил лихо за мной приударить. Поначалу из спортивного интереса, думаю...
Как-то, помню, выхожу из театра, в фойе сидит Ваня в компании завтруппой. Увидел меня и что-то тому на ухо зашептал. «Здравствуйте», — вдруг со значением говорит Бортник. «Это вы мне? — спрашиваю. — Здрасте!» И дальше пошла.
Однажды во время спектакля в тишине зрительного зала раздался звук звонкой пощечины. Все зрители дружно повернули голову в сторону балкона, где стояли осветительные приборы. Я быстро спряталась. Просто Ваня хотел меня поцеловать, а я дала ему по физиономии. Может быть, из-за того, что ему тогда вмазала, он и обратил на меня серьезное внимание. Все вокруг поют дифирамбы, актрисы на шею вешаются. А тут ходит новенькая, недотрога 17-летняя.
Кстати, первый раз в своей жизни я целовалась с Ваней. Но это было уже гораздо позднее...
Мы с Ваней были, по Маяковскому, классические «барышня и хулиган». Моя мама из дворян, жили мы в центре Москвы у Красных Ворот. Ваня родился в интеллигентной семье, его мама — доктор филологических наук, папа — замглавного редактора Гослитиздата. Но жили они в неинтеллигентном районе — у трех вокзалов. Одним словом, вырос он среди уголовников и мелкой шпаны. А куда деваться? Все и в школе вместе учились.
У него с детства был прекрасный музыкальный слух, и родители отдали мальчика в класс по виолончели. Когда Ваня выходил во двор с огромным кофром, ребята начинали его «щелкать». Помню, как он рассказывал: «Они меня все задирали-задирали, а в какой-то момент вдруг перестали». Он водился с настоящей дворовой бандой, а однажды даже стоял «на шухере», когда мальчишки грабили ларек. Ваня был, по выражению местной шпаны, «фартовый» — ни разу не попался. Он по-актерски органично вписался в окружающую среду. Дома был интеллигентным, воспитанным мальчиком, а выходя во двор — своим среди шпаны. Кстати, этот опыт перевоплощения ему в дальнейшем пригодился в кино. Блатные замашки и жаргон он так мастерски показал в фильме «Место встречи изменить нельзя», что это сделало его главным гопником советского экрана.
— А почему Иван Сергеевич решил стать актером?
— У них полдвора сидело по тюрьмам. Но Ваню судьба уберегла. А спасла его любовь к театру. Еще в детстве родители ставили его на табуретку, чтобы прочитал стихи гостям — известным писателям. В старших классах он ходил в кружок самодеятельности при киностудии. Ваня знал всю русскую литературу, включая Серебряный век. Он всегда мечтал стать актером.
В Щукинском училище учился на курсе Владимира Этуша, его однокурсниками были Вениамин Смехов, Александр Збруев.
Первые два года Ваня даже комсоргом был на курсе, все главные роли ему доставались. А за полгода до защиты диплома его отчислили. Слишком длинный был у Бортника язык, он же любитель что-то объяснить, говорить правду в лицо, даже педагогу! «Иди-ка ты годик поработай, а потом приходи обратно», — посоветовали ему. «До свидания!» — хлопнул в сердцах он дверью. Но в дипломном спектакле тем не менее участвовал. Ну куда же без Вани! Главная роль-то его. Больше того, когда его однокурсники показывались в театры, просили товарища им подыграть. Так его после показа принимали, а их нет!
У Бортника был большой выбор — его звали в шесть столичных театров. Но он по совету отца пошел в Театр Гоголя, бывший Центральный театр транспорта. Там тогда был очень сильный режиссер, да и платили больше. А диплом актеру Ивану Бортнику потом прислали уже, когда он служил в Театре на Таганке...
В Театре Гоголя Ваня, по его меткому выражению, за шесть лет переиграл всех молодых «дегенератов», а сам театр называл «театром для командировочных», потому что он стоит прямо у Курского вокзала. Иной раз ему приходилось играть по три спектакля в день. Ваня был актером невероятной органики, мог играть кого угодно! На сцене словно лампочка включалась: раз — и он уже не он, а его герой. Хулиганил на сцене по-страшному, с текстом (как потом и в кино) смело импровизировал. Это уже на Таганке Юрий Любимов за таким строго следил.
Помню, как в одном из детских спектаклей Ваня сидит верхом на каком-то из персонажей, хлещет его ремнем и приговаривает: «И тебе за этого, и за того...» Всю администрацию театра перечислил, а никто в зале шутку не заметил. Это было сделано настолько беззлобно, что придраться было не к чему. Все в театре понимали, какой Ваня бриллиант, и многое ему прощали. Ему под силу было все — трагедия, фарс, драма, комедия. Когда давали выездные спектакли в других театрах, местные актеры специально приходили посмотреть на молодой талант. Думаю, что именно на талант я и попалась...
— Вы видели Ивана Сергеевича только на сцене?
— Однажды, еще до прихода в Театр Гоголя, по телевизору показывали фильм «Исповедь». Я от экрана не могла оторваться, так мне молодой актер, который играл художника Василия, понравился. Только потом, когда увидела Ваню на сцене, вдруг вспомнила об этом фильме. Оказывается, эта роль была дебютом Бортника в кино. После того фильма, кстати, Ваня не снимался семь лет, целиком и полностью посвятив себя театру...
Роман наш развивался постепенно. Я читала запоем, Ваня тоже книжный человек. В этом мы были схожи. Он писал стихи, но мне боялся показывать, я ведь могла их раскритиковать. Между прочим, я его отучила ругаться матом, он ведь вырос со шпаной. Могла, если мне что не нравилось, просто исчезнуть.
И никогда не расспрашивала его о романах. Знала, что до меня он никого не пропускал. В Театре Гоголя на нем постоянно висели гроздьями. Ваня разводил руками: «Ну что мне делать? У меня специальность такая! Не могу же я всех посылать?!» Одна актриса за него даже замуж собралась, с Ваниной мамой познакомилась, а тут я нарисовалась. Помню, передали ее слова обо мне: «В тихом омуте черти водятся!»
Года три мы «женихались». И каждый год он делал мне предложение. Я долго не была уверена, не знала, выходить за него или нет. Слишком много поклонниц на нем висело. Актеры все ветреные. Я же Телец. Если решусь, то это на всю жизнь! А согласилась выйти за него замуж, когда Ваня начал работать на Таганке.
— А как Бортник перешел в этот легендарный театр?
— Так получилось, что его из Театра Гоголя уволили. Однажды четверо актеров кутили в ВТО на улице Горького. Друзья вышли поздно вечером из ресторана, все подшофе, остановили машину. «Шеф, отвези, мы заплатим!» — сказал один из них, открыв дверцу. А это оказалось не такси, а инкассаторская. Один из сотрудников решил, что это ограбление, и выстрелил. Тому, кто лез в машину, пуля попала в живот. Ванька в это время стоял, обнявшись с фонарем.
На следующее утро в театре разразился дикий скандал. В стране очередной съезд Коммунистической партии, а тут на главной улице страны такое хулиганство! Срочно созвали собрание и всех уволили, кроме бедолаги, который лежал с ранением в больнице...
Ваня полгода ходил безработным. И хотя попросился к Юрию Любимову в его театр, не торопился туда идти. Юрий Петрович преподавал ему в «Щуке» актерское мастерство и всегда его очень ценил. Кстати, Любимов обиделся на Ваню, что тот не сразу прибежал. И даже что-то ему высказал.
Поначалу Ваня играл вводы, небольшие роли. Для него не было проблем петь зонги, он и на гитаре умел играть, мог и за пианино сесть. Единственным инструментом, с которым расстался с ненавистью еще в детстве, была виолончель.
— Для вас, как я понимаю, 1967-й стал годом перемен.
— Да. В этот год Ваня пришел в Театр на Таганке, в этом же году мы поженились... Фамилию я оставила свою. А вдруг разойдемся, опять потом менять все документы. Ваня смеялся: «Даже подпись менять не надо. Бор — Бор! Бортник — Борзых».
Слава богу, мы с самого начала жили отдельно от его родителей. Он сам понял, что, если окажемся под одной крышей с его мамой, разведемся через неделю. Она была против нашего брака, объясняла Ване, что я ему не пара. Первое время так ко мне и относилась. Мама моя тоже, кстати, была не в восторге. Но она никогда меня против зятя не настраивала. Знала, со мной это бесполезно, можно получить обратный результат. Всегда говорила так: «За кого хотела, за того и вышла. Сама и кушай!» Да я ей и не жаловалась. Только через десять лет вдруг мама призналась: «Все эти годы надеялась, что вы разведетесь... И ты нормально выйдешь замуж. А потом поняла, ждать это без толку».
— Кто из вас был лидером в семье?
— Я люблю на этот вопрос отвечать мамиными словами: «Муж в семье — голова, а жена — шея. Куда шея повернет, туда голова и смотрит». Но это не значит, что я командовала. Поскольку меня трудно заставить что-либо сделать, то и я ни на кого не давила. Мы дополняли друг друга. Может, поэтому так долго и прожили. И астрологически подошли. Он — Овен, а я Телец. Лед и пламень. Я как-то прочитала о нашем союзе: «Неразлучная пара людей с противоположными характерами». Овен — это воинственный нрав, ему нужна спутница, которая отвечает за домашний очаг. А это Телец. Мне один раз сказать достаточно. На ус быстро мотаю...
Мы всю жизнь прожили вместе, хотя и совершенно разные. Ему со мной, считай, повезло. Никогда не скандалила, не предъявляла претензий, быстро привыкла к его слабостям, принципиальности и безденежью.
Актеры тогда очень мало получали. Он только пришел на Таганку, у него не было еще ставки. Помню, на ТВ снимали какую-то постановку по Гоголю. Все актеры получили около ста рублей, а Бортник двадцать.
Когда родился наш Федя, Ваня очень хотел, чтобы я сидела дома. Стоило мне договориться о выходе на работу, как сын заболевал на полтора месяца. И так было раза четыре. Наконец помог Володя Высоцкий: устроил меня в «ящик», наша лаборатория занималась радиосвязью. Сначала я была техником, потом инженером.
Каким Ваня был отцом? Он сам на этот вопрос честно отвечал: «Из меня Макаренко, как из говна пуля». Да и некогда ему было — по 30 спектаклей в месяц. На мне все: дом, ребенок, муж. Ремонтами, продуктами, уроками занималась я.
Смешно сказать, но Бортник ревновал меня к маленькому сыну: «Вечно ты с Федькой возишься!». А тот ревновал к отцу: «Ты только папочку любишь!» Я все время старалась между ними лавировать.
Он был страшно ревнивым. Очень не любил богемы, он не тусовщик. И очень редко кого пускал к себе домой. Меня оберегал. Ваня был просто Отелло: «Мое! Мое!» Я знала об этом и старалась не подавать повода. Хотя это было и тяжело.
Помню смешной случай. Телефонный звонок. Беру трубку.
— Таня, привет! Это Мережко.
— Здравствуй, Витя...
А за спиной уже Бортник орет. Быстро передаю ему трубку. «Ты чего бушуешь?» — спрашивает Мережко. «Ну и что? Не могу жену на место поставить?» — кипятится Ваня.
Не дай бог, кто-то в компании сделает мне комплимент. Надо либо быстро удирать от греха подальше, либо оборвать «комплиментщика». Поэтому на всех посиделках я всегда была как мышка скромная.
Мы с Ванькой были очень похожи внешне. Одинакового цвета волосы, почти одного роста, он худой, и я не толстая. Помню, пришла в театр. Только что закончился спектакль. Жду внизу в фойе, в его гримерку никогда не лезла. Вдруг выходит Володя Высоцкий, остановился, на меня смотрит.
— А вы, наверное, сестра Вани Бортника?
— Нет. Жена.
Он как заржет...
Ваня меня ревновал, а я-то нет. Помню, смеясь, ему говорила: «Вот, Ванечка, тебя Бог на старости лет наказал за твою любвеобильность». А он так хотел, чтобы я его ревновала. Специально при мне начинал с кем-нибудь говорить, любезничать. Вижу, у его соседки при этом возникает ложное чувство: «Еще чуть-чуть, и он пойдет за мной!» А я сижу, молча улыбаюсь. И только умные женщины сразу понимают, что все без толку...
Домой часто звонили Ванины поклонницы. Я не обращала на них внимания. Кто-то из девчонок из театра сказал, что он всем, оказывается, объяснил: «Таня — это святое!»
— Чтобы понять, каким был Бортник, надо знать его корни...
— Ваня родился до войны. До шестого класса с сестрой Леной жил у бабушки и дедушки в Кратове. Земля там очень хорошая, сажали картошку, огурцы. Мама приезжала на выходные, возила продукты. Дед по маме, кстати, был полным Георгиевским кавалером. А бабушка — неграмотная из Рязанской области. В Кремле, в Георгиевском зале, имя Сергея Горячкина выбито на стене золотыми буквами. Когда Ване что-то вручали в Кремле, он нашел имя деда среди других славных героев.
А прапрапрадедушка с отцовской стороны имел фамилию Лютый. Ваня смеялся: «Ну у меня и взрывная смесь получилась! Лютого с Горячкиным».
Как говорил один его персонаж: «У меня все нервы поверху!» Это точно про него. Вспыльчив был невероятно, заводился молниеносно, с пол-оборота, ему было все равно, кто перед ним. Он говорил все, что думает, невзирая на личности и при всех. Мало кто такое выдержит. Все знали: Бортник за словом в карман не полезет! Но проходило время, он остывал, и ему становилось стыдно: зачем?
Надо ли говорить о том, что машины у нас не было. Я бы в жизни не разрешила ему сесть за руль. Он в такси пока ехал, все ногти нервно обгрызал. Был вечно на взводе, подпрыгивал на месте. Конечно, бывал недоволен, что не дают что-то там сыграть. «Жизнь такая! А чего ты хотел?» — говорила я.
Наша семейная жизнь проходила как на вулкане. Я человек выдержанный, вывести из себя меня трудно. Никогда не выясняю отношения, молча поворачиваюсь и ухожу к маме. Какую-нибудь гадость сделает мне, я и смотаюсь. Утром уйду на работу и не возвращаюсь домой. Он знал, где я. «Таня, я так переживал!» — звонит. Тогда я стала выключать телефон. Он начинал звонить сестре, чтобы она нас помирила. Ленка выступала его адвокатом: «Таня, ну ты его не знаешь, что ли?!»
Следом все приятели начинали названивать и уговаривать простить его. Все зависело от того, насколько я обиделась. Один раз он даже за мной приехал: «Собирай вещи, пошли!» Я поняла, что лучше маму не нервировать. Не люблю ругаться, выяснять отношения. А он-то как раз это любил, просто со мной не получалось. Обидно, конечно...
Володя Высоцкий однажды сказал Ване: «Да Тане при жизни нужно памятник поставить за то, что она с тобой живет!» Он имел в виду, что Таня откуда только мужа не вытаскивала. Как-то звонит ночью Ваня: «Забери меня отсюда!» Я за ним на поливальной машине приехала через весь город на Большую Грузинскую, где жил Володя.
За ним все время нужно было следить, как за дитем малым. Наверное, для этого меня сверху к нему и приставили. Кто-то Ване сказал: «Таня — ваш ангел-хранитель!» Он согласился: «Да. Мне повезло». Удивительно, сколько раз Ваня стоял перед выбором. Шаг — и летишь в пропасть! Стоя на развилке, он всегда интуитивно делал правильный выбор. А потом... не мы решаем, за нас все уже ТАМ расписано.
— Юрия Петровича, наверное, тоже можно назвать ангелом-хранителем Ивана Сергеевича?
— С главным режиссером Таганки Любимовым у Вани были очень близкие отношения. Столько лет вместе — это не шутка. Ваня его почтительно величал «Шефом». А Шеф хоть и ругался со своим учеником, но безмерно его любил. Юрий Петрович его воспитывал. Там был высокий градус: от любви до ненависти один шаг. Помню, в театре начались репетиции «В круге первом» Солженицына. Ваня должен был играть роль Нержина. Три месяца каждая репетиция начиналась со скандала. Любимов кричал: «Вы — злой мальчик!» Тот все время в ответ огрызался. Однажды Ваня громко сказал: «Скучно´», повернулся и ушел.
Любимов потом месяц с ним не разговаривал. Но терпел скверный характер Вани, потому что тот, как никто, мог с полуслова и полувзгляда режиссера понять, что нужно делать на сцене.
Это было многолетнее сотрудничество, в результате которого Ваня сыграл Лаэрта, Соленого, Сатина, Павла Власова и даже Коробочку.
В театре считали, что у Бортника сложный, взрывной характер. Но он никогда не плел интриг, не было в нем подлости.
Как-то Любимову надоело, что Высоцкий часто пропускает спектакли. Он вызвал к себе Ваню и сказал: «Репетируй Гамлета! Будешь выходить вместо Высоцкого. Вы примерно одного темперамента. У тебя получится». Но Ваня отказался: «Нет!» Любимов кипятился: «Подумать только, он отказывается играть Гамлета!» Но Бортник не мог поступить иначе: в конце концов, Володя был его другом.
Любимов частенько меня вызывал к себе, как учительница вызывает маму в школу, если напроказничает ученик. Юрий Петрович сетовал на Ваню. Жаловался, что тот не в меру дерзок, что все время огрызается. Ваня, придя из театра, смеялся: «Только и слышно: «Уйдите с репетиции!» и тут же: «Вернитесь! Я вас не отпускал!»
Помню, я как-то сказала: «Юрий Петрович, что вы, Ваню не знаете? Ну он будет не он, если это не скажет! А что вы хотите? Вы же все время его дергаете!» Ваня не грубил, а говорил по делу, и слушать это при всех режиссеру было очень обидно. Я возвращалась домой и Ваню отчитывала: «Ты можешь спрятать свой язык?» Что на уме, то и на языке...
Такую роскошь с главным режиссером Театра на Таганке могли себе позволить далеко не все. Как говорил Николай Губенко, было всего три актера, которые предлагали что-то Любимову. Это Губенко, Высоцкий и Бортник. Юрий Петрович только им позволял с собой спорить. Он очень ценил Ваню, отмечал, что у него есть уникальный дар импровизатора: «Счастливый и редкий дар. Фантазирует Бортник безудержно». Ваня блистал на сцене Таганки во многих спектаклях: «Пугачев», «Мать», «Борис Годунов», «На дне»...
Но у мужа, как и у Высоцкого, были проблемы. Помню, его мама говорила: «У тебя нет врагов, ты сам себе враг!» А Любимов где-то ему написал на память такие слова: «Эх, Ваня, Ваня, злодей себе!» Но Бортник при всех своих грехах, между прочим, не сорвал ни одного спектакля. Он ответственно относился к своей профессии. Только один раз отменили спектакль — у него температура поднялась больше сорока. К нам домой приехали из театра, чтобы разоблачить ложь. Когда они увидели, как он идет по стенке с белыми глазами, успокоились.
Ваня любил рассказывать историю. Звонит как-то Юрию Петровичу днем в его кабинет. Он даже мне потом сказал: «Тань, мы так с Шефом замечательно поговорили!» Продолжение потом узнали от Золотухина. «Приходит Любимов на репетицию мрачный и громко говорит: «Вчера звонил Бортник. Ночью. Пьяный. И требовал главные роли».
Через много лет на гастролях Таганки Юрий Любимов, живший в эмиграции, пришел к актерам за кулисы. Он был в черных очках, как всегда элегантный, красивый. Подошел к Бортнику. «Ой, Ваня, совсем седой стал!» — а по щеке слеза. Ваня в рыданиях убежал в уборную...
Потом состоялось триумфальное возвращение Любимова. Помню, как однажды Ваня мне сказал: «Он вернулся совсем другим человеком. Что это за театр, когда актер должен ровно на пятой минуте сказать свою реплику?!» Русский театр — это другое. Как можно рассчитать по времени вдохновение? А Любимову этот западный метод очень нравился. Ваня не сдержался и однажды ему сказал: «А вы кого из актеров делаете? Мартышек?»
Наверное, последний спектакль, который они вместе создали, — это «Моцарт и Сальери». Ваня хотел сыграть Моцарта. А Любимов ему сказал: «Его любой дурак сыграет, а ты мне Сальери сыграй!» Пришлось играть...
Через десять лет после Промокашки Ваня все-таки сыграет Моцарта в спектакле «Пир во время чумы». Моцарт — символ гения и невероятной легкости игры. Это была его роль. Роль, от которой не сохранилось ничего, кроме пары фотографий и историй о том, как органичен был в ней Бортник.
А Валерий Золотухин такую историю рассказывал. Когда в театр пришел работать режиссером Анатолий Эфрос, ему позвонил Иннокентий Смоктуновский: «Вы идете в театр, где служит один гениальный актер...» — «Кто же?» — «Иван Бортник». Именно у Эфроса Ваня сыграл гениально роль Сатина в спектакле «На дне». «Дубовый», по его выражению, монолог Сатина мог произнести так, что партер едва сдерживал слезы. Валерий Золотухин где-то признавался, что плакал, слушая слова Сатина — Бортника: «Человек — это звучит гордо!»
— Таганка для Бортника — это не только роли, актеры, режиссер, успех и аплодисменты, но и встреча с Владимиром Высоцким...
— Как в одном из интервью сказал Ваня: «До прихода на Таганку я вообще не знал, кто такой Высоцкий. Песен его не слушал. В одной из компаний звучало как-то что-то блатное, хриплое. Подумал тогда: «Черт, какой талантливый сидевший человек». И все вокруг: «Высоцкий, Высоцкий».
В 1967 году в Театре на Таганке собрались одни звезды: Владимир Высоцкий, Алла Демидова, Валерий Золотухин, Вениамин Смехов, Николай Губенко. Конечно, блистал там уже вовсю Высоцкий. Ваня поначалу к нему приглядывался, потом у них нашлось много общего: они обожали театр, литературу, поэзию. Да и потом, детство Володи прошло в таком же московском дворе, где было полно шпаны. Они стали не разлей вода. Когда Володя не мог однажды прилететь из Франции в Москву, Ваня три часа на сцене читал стихи. И никто не сдал билеты, не вышел из зала. На день рождения друга Высоцкий подарил ему редкие книги — трехтомник Гумилева. В СССР тогда его не издавали. А кто сейчас дарит друг другу книги?
Общие интересы и воспоминания о бурной юности — так и родилась настоящая мужская дружба Вани и Володи. Многие после смерти Володи выдавали себя за лучших друзей Высоцкого, но Иван Бортник был реально одним из них.
Ваня был готов ради друга на все! Володя отвечал ему тем же. Всегда привозил из-за границы подарки, выбивал для него роли в фильмах, где снимался, брал с собой на сольные концерты. Бортник читал стихи, Высоцкий пел свои песни. Они дополняли друг друга, никогда не конкурировали. Между прочим, Высоцкий только Ване разрешал править свои стихи. А сколько строк, посвященных другу, он написал! «А в общем, Ваня, мы с тобой в Париже нужны, как в русской бане лыжи». Или еще: «Ах, Ваня, Ваня Бортник — тихий сапа, как я горжусь, что я с тобой на «ты»... Удивительно, они никогда не ссорились, хотя оба были темпераментные.
Звонит, помню, Володя: «Танечка, Ваня сегодня у меня останется». И я была спокойна за мужа. За разговорами рассвет встречали, вместе потом ехали на репетицию. Они знали друг о друге все.
Володя считал Ваню гениальным актером. Они не тянули одеяло на себя, каждый занимался своим творчеством.
— Иван Сергеевич был киноактером или театральным актером?
— Ваня всегда считал себя прежде всего театральным актером. Да и не было у него так много серьезных ролей в кино, Любимов неохотно отпускал актеров на съемки. «Но зато там мне везло на больших режиссеров», — говорил он и всегда перечислял их: Михалков, Хотиненко, Говорухин, Авербах. А Никита Михалков где-то сказал, что с ним работать большое счастье: «Иван Бортник — это золотой фонд, который надо беречь и лелеять».
Самые главные роли в своей жизни он сыграл на сцене. Но со временем театр стал ему тесен...
Ваню во многие театры приглашали, но он остался верен Таганке. В спектакле «Ревизская сказка» играл две роли — Акакия Акакиевича и Коробочку. Когда играл Акакия Акакиевича, маленький Федя рванул было с места бить морду тому, кто отца обидел. Я вовремя его схватила за рукав. А родная мама, которая сидела в зале, сына не узнала: «Вроде говорили, что Коробочку Ваня играет...»
Поскольку я в театре постоянно варилась — ходила на все спектакли, была там на практике — многое знала и понимала. Я ездила с ним всюду: на гастроли, на съемки и даже за границу.
Он не играл, он становился персонажем. Вот почему я ему запретила исполнять в спектакле «Мастер и Маргарита» всякую нечисть. Он репетировал Бегемота. Два раза сходил на репетицию и отказался.
Когда Ваню стали активно приглашать в кино, он заставлял меня читать сценарии, спрашивал мое мнение. Проверял на мне, что из этого может получиться. Я ему набрасывала варианты готового фильма, а он их обдумывал: стоит или не стоит в нем сниматься?
Он целиком и полностью доверял моему мнению. Например, я говорила: «Этот можешь даже не читать», — или прочту и Ване советую: «Здесь можно многое придумать».
Сценарий Мережко «Была не была» мне не понравился. А Ваня возразил: «Чего ты морщишься? Там же Михалков режиссер. Он сделает гениально и мне даст сыграть то, что хочу». И действительно, сценарий претерпел много изменений, начиная с названия. Фильм стал называться «Родня».
Никита пробовал на роль Вовчика нескольких актеров, в том числе и Олега Борисова. Но в итоге остановился на Ване. Да и Нонна Мордюкова была за него. Они уже встречались на съемочной площадке — играли мужа и жену в фильме Андрея Смирнова.
Ване казалось, что Михалков врет, когда хвалит его на репетиции. «Не то, все не то...» — казалось ему. Он никак не мог найти характер своего Вовчика. И вдруг под душем, накануне съемки, родилось это: «Мар-р-руся, ты меня вообще, Мар-р-руся, не узнаешь...» Слова у его героя были совсем другие. Мордюкова на съемке обалдела от импровизации Бортника. Снимали эту сцену одним кадром. У оператора потом спрашивают: «Ну как?» — «Не знаю. Я на Ваню смотрел...»
Я ездила с Ваней в киноэкспедицию «Родни» в Днепропетровск. На съемочную площадку не ходила, Ваня не любил, чтобы я на ней присутствовала. А вот просматривать рабочий материал вместо него в зал шла всегда я. В большом кинозале актеры и режиссер смотрели отснятое. А я потом с Ваней делилась своими впечатлениями. Он мне верил. И ему было достаточно, что я его оценила. «Ну как?» — спрашивал. А у меня на лице блаженная улыбка. И все сразу понятно...
К сожалению, у Никиты больше не нашлось ролей для Бортника...
А через несколько лет Владимир Хотиненко, тот самый Варелик на мотоцикле из «Родни», которому герой Вани рубль был должен, пригласил его в свой фильм.
«Зеркало для героя» — это картина, которая принесла Бортнику долгожданную первую главную роль в кино. У Вани был прекрасный партнер — Сергей Колтаков. Кстати, Колтакову с самого начала сценарий не понравился. Но в итоге у них с Бортником сложился прекрасный дуэт.
Фильм, мне кажется, остался недооцененным. Это же научно-фантастический шедевр! Два друга, словно на машине времени, оказываются в прошлом и застревают в повторении дня 8 мая 1949 года. Как они меняются с каждым днем, как заново осмысливают жизнь... Самое интересное, что американский фильм с подобным сюжетом — «День сурка» — вышел только в девяностые.
Свою роль в этой картине Ваня считал по праву лучшей. А мне кажется, он гениально воплотил время — послевоенные годы. Он был исследователь. Ему все было интересно. Наблюдать за людьми, складывать их мимику, жесты, поступки, слова в свою актерскую копилку...
— А у Бортника была звездная болезнь?
— Нет. Все думали, что это так, а он просто знал себе цену. И делал только то, что ему нравилось. Ему все можно было простить за талант. Эмоциональный, мощный артист, в каждой роли выкладывался наизнанку. И еще одно: он никогда актеров не унижал, не говорил: я это могу, а ты нет.
Как-то, помню, входим вместе в здание, навстречу молодой парень. «Ой, когда вы заходите, театр словно светиться начинает!» А Ваня взял и пересказал это Любимову, тот обиделся. Я его потом за несдержанность языка ругала. А он удивлялся: «Я же никого не обидел?» Наивно думал, что любит театр, а театр любит его. И все!
Последние годы Ваня выходил только в спектакле «Высоцкий», посвященном другу. Ему очень много сценариев присылали, но он отказывался. Это были непрофессиональные, примитивные сценарии, которые было стыдно даже читать. Снялся в паре фильмов, пожалуй, и все. А потом, когда ослеп на один глаз, не хотел, чтобы его видели в таком состоянии, и перестал выходить на сцену...
Это был человек редкой породы и верности. Всю жизнь Ваня был в обнимку с частицей «не»: не предавал друзей, не менял жен, не щадил себя, не уходил из театра. А я бы еще добавила: недополучал, не выпрашивал, не требовал... Никогда никому ничего не доказывал, делал то, что считал нужным. И все!
И звание народного артиста России он получил случайно. Что-то Любимов в очередной раз ему выговаривал, а Ваня сказал: «Ну и что? Сейчас пойду в министерство, и они мне народного дадут». Пошел. Там удивились: «А что, у вас еще нет звания?» И дали. Ваня никогда ничего не просил, а Любимов решил, что ему просто не надо.
Мы прожили вместе больше пятидесяти лет, встретили золотую свадьбу. Все было — и обиды, и ссоры. Но самое главное, он был моей судьбой, а я стала для него ангелом-хранителем.
Когда Ване исполнилось 70 лет, он дал интервью на телевидении, чуть ли не единственное, где мудро подвел итог своей жизни: «Все сложилось как сложилось, и неплохо, я думаю. Так что нечего Бога гневить. Я ни о чем не жалею, и никаких обид или страданий по поводу каких-то несыгранных ролей у меня нет. Это все лирика». А в конце прочитал строчки Маяковского, которого любил декламировать. «Я родился, рос, кормили соскою, жил, работал, стал староват... Вот и жизнь пройдет, как прошли Азорские острова...»
Эти строчки словно были написаны о нем...
Беседовала Ирина Зайчик
Подпишись на наш канал в Telegram