Есть судьбы настолько удивительные, что не верится, будто речь идет о реальном человеке. Но вот Лидия Артамонова из семьи высокого советского истеблишмента, побывавшая замужем за французом — наследником коньячной империи, ставшая профессиональным матадором и никогда не предававшая своей мечты. И вы знаете? Потом она научилась доить козу! Как так получилось? Читайте...
... Бык, черный, как сам дьявол, отчаянно кружил вокруг меня, пытаясь сбросить с лошади. Я увертывалась, вызывая тем самым его ярость. Несколько ударов моего копья, попавших точно в загривок животного, лишь еще больше раззадорили его. Казалось, до решающего момента, после которого бык рухнет на песок plaza de toros, осталось совсем чуть-чуть, но... Верно говорят, что, если во фразе есть союз «но», первая ее часть не имеет никакого смысла. Удар в итоге пропустила я. Острый рог быка, словно клинок, легко проник в бедро сантиметров на двенадцать.
Удар разъяренного, весом полтонны животного был настолько мощным, что меня мгновенно пронзила адская боль. Все тело содрогнулось. Публика, собравшаяся в тот день на plaza de toros, в ужасе ахнула, глядя в мою сторону: жива ли она? Но я даже не упала. Верная лошадь подцепила и быстро унесла меня в дальнее, более безопасное место арены.
Ни шока, ни паники у меня, к слову, не было. Быть может, потому, что подсознательно, как все тореадоры, я ждала этого страшного момента — «крещения кровью». Да, именно ждала. С тех пор, наверное, как впервые в 23-летнем возрасте вышла в Испании на plaza de toros в конной корриде. В какой-то момент мне реально стало интересно все ЭТО почувствовать самой. Ведь каждый раз, выходя на арену, ты задаешь себе один и тот же вопрос: как-то будет сегодня, кто кого на сей раз? Пока не узнаешь, что это за ощущение такое, когда острый рог быка рвет твою плоть, не поймешь до конца, сможешь ли со всем этим справиться.
Однако никто из тореадоров не думает, конечно, об этом с утра до вечера. Каждый из них — и мужчины, и женщины — не только хорошо подготовленные бойцы, но и мужественные люди. Не знаю, чтобы «крещение кровью» отвернуло бы кого-то из них от корриды, заставило бы ее бросить. При этом чувство страха, поверьте, знакомо каждому матадору, как бы это ни пытались отрицать. Как точно заметил Эрнест Хемингуэй, большой знаток корриды, если бы не чувство страха, любой чистильщик обуви был бы в Испании тореадором.
В корриде нет неверующих людей, там все верующие. Арена, как мы говорим, — это рука Бога, роли уже распределены, и что будет дальше, неведомо никому, кроме Господа. В конце концов, рано или поздно каждого из нас настигнет смерть, это все равно произойдет. Вы ведь помните — человек не просто смертен, он бывает внезапно смертен? Тот, кто в состоянии отключать в себе чувство страха, всегда будет спокоен перед любой опасностью. Не помню, кому принадлежит замечательная фраза: кто цепляется за жизнь — умрет, кто цепляется за смерть — будет жить...
Хотя в момент удара мне было очень больно, не могу сказать, чтобы эта история как-то сильно меня напугала. Она нисколько не поколебала веры в себя, не выбила меня, как говорится, из седла. Может, поэтому я даже в клинике не лежала, рана зажила достаточно быстро. Честно говоря, полагала, что все будет куда хуже.
Единственное, о чем ты без конца думаешь после «крещения кровью», — лишь бы контракт не потерять. Потому что, если человек после травмы не может в текущем сезоне больше выйти на арену, он его теряет. К тому времени я уже не один десяток боев провела в Испании в конной корриде и менять захватившую меня профессию рехонеадора (именно так именуют тореадора в конной корриде) не собиралась.
Впервые же конную корриду я увидела на юге Франции, мне тогда был 21 год. Меня словно молнией пронзило. Я вмиг поняла: это то, что мне надо! Правда, решение стать рехонеадором, прямо скажу, не вызвало никакой радости у моих родителей. Но отговаривать они тоже не пытались. Мама с папой понимали, что это ненужная трата времени. Бесполезно в чем-то переубеждать взрослого человека. Словом, когда я попробовала себя в конной корриде, мне это так понравилось, что оторвать от нее уже не мог никто. Осваивать ее я отправилась из Франции в Португалию.
Чтобы участвовать в пешей корриде, надо окончить соответствующую школу, конная же коррида — это чисто индивидуальное обучение. В Португалии я нашла мастера, и мы приступили к тренировкам. Через некоторое время, когда стало понятно, что я готова выступать, мастер договорился с импресарио, и я начала потихоньку выходить на арену с быками — сначала маленькими, потом они становились все больше и больше.
Первый бой, к слову, я провела не в Лиссабоне. Мы с мастером поехали куда подальше, выбрали арену, что находилась в маленькой деревне у самой границы с Испанией. Решили так: если опозоримся, то хоть не у себя дома. Но все в результате прошло хорошо, в первом же бою я одержала победу. Хотя профессия матадора главным образом мужская, никто из коллег никогда ко мне высокомерно не относился. Наоборот, подбадривали, старались оказать помощь, поддержку. Кстати, все меня считали француженкой, ибо выступала я под фамилией Artamont.
Азы конной корриды, таким образом, я освоила в Португалии, откуда потом перебралась в Испанию, где в общей сложности провела за свою карьеру более 600 боев.
Понимаете, в Португалии за выступление в корриде мало платят. Там вообще другая, в отличие от испанской, коррида. В Португалии начиная с XVIII века убийство быка во время корриды строго-настрого запрещено. Там не только нет убийства, но и на рога быка, выходящего на арену, надевают протекторы, чтобы защитить лошадь. Тем не менее португальская коррида — не цирковой спектакль, а показ школы, где рог быка — критерий подчинения лошади. Это такая своего рода выездка перед рогами быка. Испания, конечно, другое дело. Там надо покорить животное и убить его.
Неслучайно, что многие португальские матадоры уезжают на заработки в Испанию или же на юг Франции, где бои с быком также хорошо оплачиваются. В Испании, например, за успешно проведенный красивый бой можно получить 20 тысяч евро и более. При всем при том скажу, что особо в Испанию я не стремилась. Просто так сложились обстоятельства: мне предложили, и я согласилась, почему бы и нет? Ведь конная коррида к тому времени стала моей страстью.
Началось это у меня в детстве — с любви к лошадям. Неудивительно, что в тот момент, когда рог быка пронзил мое бедро, первое, что мелькнуло у меня в голове: «Слава богу, что я, а не лошадь получила удар». Так всегда — многие тореро больше переживают, когда страдает лошадь.
Впервые на лошадь, точнее на пони, я села в пять лет. Произошло это в Швейцарии, куда моего отца, высокопоставленного сотрудника Внешторга, направили работать в советское торговое представительство. Наша роскошная квартира располагалась не в доме при посольстве, а в парке, где имелся конный клуб. Из окна я постоянно видела великолепных ухоженных лошадей, прогуливающихся на них красивых всадников и всадниц, которые производили на меня очень сильное впечатление. Знаете, ко мне в школу, где я преподаю выездку, сейчас ходит одна молодая женщина, которая стала заниматься выездкой, будучи еще беременной. Так вот, родив, теперь она приходит ко мне вместе со своей дочерью, которой всего два года, мы ее потихоньку уже катаем, и ей это очень нравится.
Многое вольно или невольно закладывается в детстве. Я в свое время переживала, например, что моя дочь Франсуаза Мари-Ирэн достаточно равнодушна к лошадям. Она любит животных, но лошади ее никогда так безумно не притягивали, как меня. Хотя, сев в пятилетнем возрасте на пони, я, конечно, и представить не могла, во что выльется эта моя любовь к лошадям. Кстати, не родители, а именно я сама попросила их тогда позволить мне покататься на пони. Сами они, помню, были не в особом восторге от моего желания: мало ли что случится, упаду еще!
Я же теперь все объясняю генетикой. В моей крови много чего намешано, но со стороны отца есть и кабардинская кровь. Дело в том, что мой дед Шумгун Махмудович Кунижев был кабардинец, кавалеристом воевал в «Дикой дивизии», которая была сформирована в 1914 году по личному приказу Николая II. Люди, служившие в ней, были особенными.
Их отличали высокая мораль, чувство собственного достоинства, горячая любовь к Родине и полное отсутствие какого-либо раболепства, подхалимства. Таким был и мой великий дед, которым я бесконечно горжусь. Но в годы советской власти он был репрессирован, замучен в лагерях и расстрелян. Никогда не забуду фамилию главного палача — начальника Вятлага (Вятского исправительно-трудового лагеря), где держали моего деда, — Левинсон, будь он трижды проклят...
Иначе сложилась судьба родного брата деда, который всю жизнь работал директором ипподрома в Нальчике. Словом, Кунижевы — представители старинного знатного рода, фамилия на Кавказе известная, уважаемая. О роде Кунижевых, о принадлежавших им землях упоминание можно найти, например, в книге «Записки о Черкесии» адыгского князя Султана Хан-Гирея — этнографа, фольклориста, искусствоведа, современника Пушкина. Впрочем, обо всем этом я ни тогда, ни много лет спустя понятия не имела. Узнала лишь, будучи уже взрослой, когда взялась восстанавливать семейные корни.
Также узнала, например, что семья моего другого деда представляла купцов первой гильдии, занимавшихся рыбной промышленностью. Еще необычнее моя родословная со стороны матери. По ее линии во мне течет и казацкая, и английская кровь. Во времена опиумных войн, которые в XIX веке западные державы вели против Китая, мой английский предок по фамилии Понтер служил в Порт-Артуре. Род Понтеров происходит из Нормандии, потом вместе с Вильгельмом Завоевателем они попали в Англию. Когда Порт-Артур перешел под юрисдикцию России, дед моей прабабушки присягнул российскому царю, стал полковником императорской армии, как впоследствии, к слову, и его сын, отец моей прабабушки, также был полковником императорской армии. Архивы по Порт-Артуру, свидетельствующие, в частности, и об этом, до сих пор хранятся в Санкт-Петербурге. Моя прабабушка родилась в Порт-Артуре, там же окончила гимназию, а потом вышла замуж за казака — узденя 2-й степени старого адыгейского рода. Вот столько во мне всего намешано! Но это, думаю, в общем-то естественно в России, такой многонациональной стране, — невероятное смешение разных кровей у нас у многих.
Кстати, старший брат моей прабабушки, Михаил Николаевич Понтер-Милославский, также был кадровым офицером, служил у знаменитого военачальника, одного из руководителей Белого движения на Востоке России Владимира Оскаровича Каппеля. Прадед был, в частности, участником Великого Сибирского Ледяного похода зимой 1920-го, когда в условиях тяжелейшей сибирской зимы частями Русской армии был совершен беспримерный по протяженности 2500-километровый конно-пеший переход от Барнаула и Ново-Николаевска до Читы. Как и все в нашей семье, он остался верен до конца своей присяге, а позже эмигрировал в Великобританию, страну своего деда...
Признаюсь, мне очень жаль, что ни я, ни мой брат Александр не говорим по-кабардински. Мы с братом, к слову, погодки, он младше меня на полтора года. Саша стал военным экспертом, готовит сейчас аналитические статьи, пишет книги. Хотя оба мы пытались кабардинский язык учить, но в какой-то момент поняли, что это нереально, его надо знать с рождения, он один из самых сложных языков в мире. Зато оба освоили и французский, и английский. Я также выучила еще португальский, а вот испанского языка не знаю, никогда его не учила, на нем не говорю, но понимаю.
Все эти иностранные языки нам с братом давались легко. Ведь учили мы их с детства не по учебникам, а общаясь со своими иностранными сверстниками, путем, скажем так, полного погружения в среду. После Швейцарии, спустя какое-то время, отца направили на работу во Францию. Там я училась не только в советской школе при посольстве СССР, но и четыре года провела в знаменитом лицее Janson de Sailly, что находится в XVI, самом богатом и престижном округе французской столицы на правом берегу Сены. Лицей этот, к слову, окончили почти все политики левого толка Франции и многих других европейских стран.
Кстати, чтобы я имела возможность учиться в этом французском лицее, мой дед звонил заведующему отделом ЦК Пегову, который в результате и дал добро. Оканчивала же десятилетку я уже в Москве, в 31-й спецшколе, которой в настоящее время, кстати, вернули дореволюционное название, сегодня она называется школа имени Капцовых.
Родители всегда хотели, чтобы я поступила на филфак МГУ, и потом, по его окончании, соответственно, начала бы по специальности свою трудовую деятельность. Правда, было не особо понятно, куда после филфака можно пойти работать. Действительно, куда — в Библиотеку иностранной литературы?
Скажу, что с родителями всегда были настоящие сражения. Им хотелось для меня одного, а мне совершенно иного. Сейчас ко мне на занятия ходит замечательная девушка Лиза Матвеева, у которой точно такая же ситуация в семье. Ее родители хотят, чтобы Лиза поступила в МГИМО, а она сама бредит только лошадьми. В 15 лет стала кандидатом в мастера спорта, уже дважды подтвердила это высокое звание, не раз завоевывая со своей лошадью первые места на соревнованиях по выездке.
Как бы то ни было, после 10-го класса я возвратилась во Францию, где в результате окончила в Париже Католический институт, изучала там социоэкономику и политические науки.
Но как и филология, так и социология с политикой меня совершенно не интересовали. Меня к тому времени вообще ничего так глубоко и серьезно не интересовало, как лошади. На факультет социоэкономики и политических наук в Католический институт я поступила, признаюсь, лишь потому, что у нас занятия проходили после обеда и был достаточно гибкий график, что позволяло мне много времени проводить на конюшне. Именно тогда, к слову, я увлеклась horseball — регби на лошадях. Играла за команду Paris Horse-ball Club, выступавшую, между прочим, в национальном мужском дивизионе.
Кстати, в СССР заниматься верховой ездой было тогда уже нереально. Дело в том, что ее школа была фактически уничтожена в нашей стране. Исчезать она начала после революции 1917 года: кто-то из специалистов, мастеров уехал навсегда за рубеж, кого-то в 30-е годы расстреляли. Оставались обломки этого дела, и на этих обломках как-то и выживал, между прочим, советский конный спорт. Прямо скажем, неплохо выживал, потому что результаты на международных соревнованиях были. Но в 80-е годы волевым решением чиновников, непонятно по какой причине, школу верховой езды в стране уничтожили, и к настоящему времени она не восстановлена. Хотя условия сегодня потрясающие, и деньги вкладываются очень большие, но имеются лишь частные школы, а этого для развития недостаточно. Раз нет школы, то нет у России давно и результатов в конном спорте.
В Париже я продолжала ходить на конюшню, которая находилась рядом с нашим домом, там был манеж, там и занималась верховой ездой с разными преподавателями.
Кстати, в 18 лет я вышла замуж. Откровенно говоря, сегодня мне совершенно неинтересно вспоминать, ворошить историю своего замужества. Мало ли кто чего делал, в конце концов, в 18 лет! Не говоря уже о том, что та история очень быстро завершилась. К тому же мой первый муж Жак-Мари Компуэн умер несколько лет тому назад.
Познакомились мы с ним, когда мне было 12 лет, а ему 24 года. Жак-Мари был коммерческим директором знаменитой коньячной фирмы Camus и по совместительству, как говорится, сыном Мишеля Камю — владельца этой всемирно известной компании. Компуэн часто бывал у нас дома не только в Париже, но и в Москве. Он работал с Советским Союзом, был деловым партнером и другом моего отца Германа Александровича Артамонова. Но родители были против, не ожидая ничего хорошего от брака своей дочери с иностранцем. Как в воду глядели!
Жак-Мари занимался поставками французского коньяка в СССР, и Советский Союз за это ему очень щедро платил. Однако какие бы большие деньги Жак-Мари ни получал, ему всегда было мало. Как-то он мне даже пожаловался, что, мол, ему никогда не давали заработать нормальных денег. Я ему ответила: «Тебе давали больше. Тебе давали такие контракты, о которых можно было только мечтать, а это больше, чем деньги!»
Как бы то ни было, через полтора года мы развелись. Я поняла, что мы совершенно разные люди. Никаких сожалений по этому поводу у меня никогда не было. Ни тогда, ни сейчас. От бывшего мужа мне не надо было ничего: ни денег, ни недвижимости, которая у их семейства разбросана по всему свету. Я не только отказалась от алиментов, но и запретила своему бывшему мужу когда-либо встречаться с нашей дочерью Франсуазой. Нас, к слову, довольно долго разводили. Но, слава богу, все это закончилось и ушло в прошлое. Последний раз Жак-Мари видел нашу дочь, когда ей было девять месяцев, а потом объявился, когда ей уже исполнилось 23 года, и заявил при встрече: «Здравствуй, это я!» Я дочери тогда сказала: «Ты можешь общаться с кем угодно, я же просто не хочу о нем ничего слышать». С тех пор они виделись друг с другом еще пару раз, но не более того.
Сейчас Франсуазе 40 лет, у нее семья, уже есть своя дочь, моя внучка — 10-летняя Сашка. До 14 лет Франсуаза жила со мной во Франции, а затем переехала в Москву, к моим родителям. В Париже дочь обучалась исключительно в католических школах, а потом уже в Москве окончила философский факультет МГУ. Затем она училась еще в институте иностранных языков, потому что МГУ дает право преподавания только профильного предмета, философии, а чтобы преподавать французский, ее первый родной язык, ей нужен был, соответственно, диплом педагога. До приезда в Москву, кстати, русский у дочери был только разговорный. «Войну и мир», как и многие другие произведения русских классиков, Франсуаза читала тогда лишь на французском языке.
Дочь преподавала и философию, и французский язык, работала одно время журналистом на российском радио, во многих редакциях. В 2014—2015 годах у нее было три командировки в Донецк, она вела оттуда репортажи, получила контузию — и это будучи на третьем месяце беременности! Часть ее группы во время одной из бомбежек погибла, дочь осталась жива лишь потому, что за день до той трагедии возвратилась в Москву. Живой из ее команды осталась еще одна девушка, которая вышла за несколько минут до начала бомбежки за продуктами, а все парни погибли. Каждому из них не было и тридцати. Страшная история.
Сейчас дочь преподает французский язык в одной из вечерних школ Москвы. У нее вышло несколько книг, одну из них, «Украинские исповеди» — свидетельство того, что она видела в Донецке, издали во Франции. Франсуаза пишет больше на французском, чем на русском. Книга пользовалась колоссальным успехом, стала настоящим бестселлером, но после начала СВО ее изъяли из всех магазинов, французы просто-напросто запретили книгу у себя в стране.
А в один прекрасный день я решила приобрести собственных лошадей. Помог мне в этом тогда дедушка. Мой дед Иосиф Иосифович Кузьмин был видным советским государственным деятелем, одно время он возглавлял Госплан СССР. Но с этого высокого поста его снял Никита Хрущев. Знаете, несколько раз в интернете я читала разные статьи о деде, где его нередко называют почему-то «хрущевцем», но это не так. Дед не был его сторонником. Наоборот, он участвовал в первом неудавшемся заговоре против Хрущева, после которого его участников поснимали с должностей. Деда из партии не исключили, но сняли с руководящих постов, а вскоре отправили, как тогда практиковалось в отношении видных партийных и государственных деятелей, впавших в немилость у властей, в «ссылку» — послом СССР в Швейцарию.
К тому времени, когда дед помог мне купить лошадей, он был персональным пенсионером союзного значения. Кстати, дед не собирался давать мне денег на эту покупку, он дал их моей маме, а она уже решила их перераспределить и помочь мне. Вы спросите, откуда у пенсионера, пусть и союзного значения, деньги на покупку во Франции лошадей? Нет, таких денег у него, конечно, не могло быть на сберкнижке. Дедушка продал три картины из своей коллекции художников-передвижников.
Он всегда интересовался живописью, а после Второй мировой войны, когда цены на полотна знаменитых художников были достаточно низкими, у него в силу положения, которое он занимал, появилась возможность их коллекционировать. Всего в его коллекции было ровно 18 картин — работы таких мастеров, как, например, Шишкин, Коровин, Айвазовский, Куинджи...
Она до сих пор значится во всех справочниках как коллекция Лидии Ивановны и Иосифа Иосифовича Кузьминых. Почему? Потому что время от времени они давали свои картины на выставки. Подобных частных коллекций картин было три на всю Москву — доктора Мясникова, еще чья-то и деда с бабушкой. То есть их коллекция была официальной, не какой-то подпольной, картины из нее, повторю, они предоставляли разным выставкам. Но в один день вся она пропала.
Произошло это сразу после смерти деда. Когда его не стало в январе 1996 года, я прилетела из Португалии в Москву одна, и то не сразу, а лишь спустя три дня после похорон.
Зайдя в квартиру, где жил дед, пришла в ужас: она была полностью разграблена. Там все было перевернуто вверх дном. Вскрыты все шкафы, ящики. Все попытки разобраться, выяснить, что же произошло, ни к чему не привели. Более того, мне стали угрожать... дальние родственники, третья или пятая жена моего покойного дяди, давая понять, что от каких бы то ни было расследований лучше воздержаться.
Я чувствовала, точнее была уверена, что их угрозы реальны. Дело в том, что обстоятельства смерти деда так и не были выяснены до конца: нам сказали, что ему вдруг стало плохо с сердцем. А за три года до того, как не стало деда, погибла при весьма странных обстоятельствах бабушка. Ее сбила машина прямо возле дачи. На улице, по которой автомобили до этого вообще практически никогда не ездили.
Таким образом, история с исчезновением нашей «маленькой Третьяковской галереи» была для меня закрыта. Я быстро взяла билет в Лиссабон и уехала из Москвы.
Но ни тогда, ни теперь мы не сомневались, что во всем случившемся, в краже картин виноваты именно те дальние родственники. Позже это подтвердили и соседи. Мне даже стало известно, кому они продали полотна, но я бы не хотела называть имена.
Знаете, я никому никогда не желала зла, понимая, что это грех. Но недаром, видимо, говорится, что жернова Господни мелют медленно, но неумолимо. Через много лет после тех событий я узнала, что у женщины, которую мы подозревали в краже и которая мне угрожала, в автомобильной катастрофе погибли очень близкие люди. В живых осталась, к удивлению всех, лишь собака (парадокс!), также находившаяся во время аварии в машине, а сама женщина после случившегося начала сильно пить. Вот такая странная вещь, такая трагедия случилась. Я не знаю, можно ли все это как-то объяснить?..
Но вернусь к лошадям. Они очень похожи на людей. Такие же разные по характеру. Среди них есть добрые, отзывчивые, а есть сложные экземпляры, с жуткими пороками. Есть масса лошадей, которые ведут себя не очень хорошо, прямо скажем, испорченных. Таких следует избегать. У нас несколько лет назад работал молодой конюх Сережа. Как-то он решил сесть на новую лошадь. Я говорю ему: «Сереж, не надо, она свечит». «Свечит» — значит, встает на дыбы, свечкой. Он не послушал, и лошадь его сбросила. Слава богу, обошлось, Господь отвел беду, хотя пришлось и скорую вызывать. Потом с этой лошадью долго и упорно работали, в результате, как мы говорим, «выездили» ее до очень приличного уровня. Скажу так, если бы мы не сумели этого сделать, перевоспитать ее, грош нам цена.
Лошадь вообще чрезвычайно своенравное животное. Не сумей человек обуздать его, кто знает, какой бы была вся история человечества? Ведь она с самого начала и на протяжении столетий, по сути, история человека и лошади. Автомобиль, не будем забывать, существует лишь чуть более ста лет. Неслучайно раньше укрощение лошади называли практикой первой цивилизованной власти.
Чтоб найти с лошадью общий язык, ее надо укротить. Найти общий язык — это же не всегда просто гладить животное. Его надо заставить, нужно, чтобы лошадь приняла вашу волю. Сейчас я все это объясняю своим ученикам, ни в коем случае не позволяя при этом поднимать на животное руку.
Есть же масса других способов заставить лошадь повиноваться себе. Потому что, какой бы ни была она хорошей (а такие попадаются лишь одна на несколько тысяч!), ничего не будет делать сама по себе. Лошадь делает что-то только тогда, когда понимает, что не сделать этого она не может. Но заставлять ее что-то делать надо только по-хорошему. Помните стихотворение Маяковского «Хорошее отношение к лошадям», в котором поэт заступился за упавшую на Кузнецком Мосту лошадь? «...Все мы немножко лошади, каждый из нас по-своему лошадь»?
К сожалению, знаю, у нас есть некоторые клубы, где при работе с лошадьми используют даже электрошокеры, обращаются с животными просто варварски. У одной из лошадей, которую к нам привели (бывшие хозяева отказались от нее), был, например, порван рот.
Я не могу сказать, что люди, которые ведут себя с животными подобным образом, садисты от природы. Скорее от природы они не очень мягкие в силу тех или иных пробелов в воспитании. Плюс это происходит оттого, что люди эти технически несостоятельны, то есть не владеют необходимыми навыками обращения с лошадью — а ведь так хочется ее подчинить. Отсюда раздражение и убеждение, что во всем виновато животное. Но лошадь ни в чем не виновата. Это как с собаками. Есть, конечно, среди них безумные, которые набрасываются на всех и вся. Но я уверена, что, если животное агрессивно, будь то лошадь или собака, на 90 процентов виноват человек.
Наблюдая за многими людьми, я вижу, что в большинстве своем они боятся лошадей, что, в принципе, правильно. Лошадь может и сильно задеть, и высадить всадника, и копытом ударить. Другое дело, научиться эту боязнь в себе преодолевать.
Знаете, в конном спорте один из самых высоких коэффициентов риска, он выше даже, чем в гонках «Формулы-1». Это, к слову, по признанию самого Сида Уоткинса, британского врача-нейрохирурга, долгое время работавшего в «Формуле-1». Поэтому каждый, кто приходит в конный спорт, должен иметь голову на плечах. Я всегда напоминаю об этом своим воспитанникам, ведь сама прошла через все это. Но меня Господь миловал, слава богу. Раньше-то сама я лезла на всех лошадей, на сложных, да на любых. Теперь же говорю своим девочкам: «Ни в коем случае не садитесь на сложных лошадей!»
Хотя работаю с этими животными уже много лет, увидев ту или иную лошадь впервые, никогда не смогу с ходу определить, какая она, что у нее за нрав. Ее надо взять в работу и посмотреть, что она умеет делать. Это как нераспечатанное письмо: пока не откроешь, не узнаешь, что внутри. Какой у лошади характер, на что она способна — здесь много разных компонентов. Наконец, чтобы понять, насколько животное здорово, нужно тщательное ветеринарное обследование, рентген, все на свете!
Всем этим сейчас мы с моим мужем Александром Михайловичем Евдокимовым — легендарным спортсменом-конником, многократным чемпионом страны, Европы по троеборью — и занимаемся в нашем большом хозяйстве, расположенном в Тверской области. Встреча с ним в Москве в начале нулевых коренным образом изменила мою жизнь.
Скажу так: слава богу, что я встретила Александра. Потому что, если бы не он, я бы не пережила момента, когда мне пришлось уйти из корриды. Ведь в ней был смысл всей моей жизни! Кстати, некоторые коллеги моего возраста по сей день выступают, и в Португалии, и в той же Испании. Я лишь утешаю себя, что моя нынешняя жизнь с корридой уже несовместима. Хотя, кто знает, как все сложилось бы в моей судьбе, если бы мой приезд в Москву в начале нулевых с целью познакомить россиян с конной корридой не сложился бы так трагически. Во мне до сих пор закипает кровь от несправедливости, когда я вспоминаю те жуткие события. Не вдаваясь в детали той истории, могу сказать, что меня не просто обманули наделенные высокими должностями столичные чиновники, но меня обворовали, обокрали бандиты. Похитили, например, коневозку «мерседес» на восемь лошадей, прицеп для трактора, дорогие корридные седла...
Порой задаю себе вопрос: проведя десять лет на арене с быками, устала ли я от корриды? Нет, не устала. Просто я выбрала другую жизнь, о чем не жалею. Наше большое хозяйство с Александром — словно Ноев ковчег, в нем есть и козы, и две коровы, и куры, и индейки, есть даже павлины, не считая 15 кошек и двух собак! Все кошки и собаки, к слову, до того, как появились у нас, были уличными. Знаете, у меня есть мечта: выиграть в лотерею большую сумму и построить приют для всех брошенных животных. Но самое главное, безусловно, конюшня. Сейчас у нас 20 лошадей, мерины и кобылы. Некоторые из них наши собственные. Другие принадлежат тем, кто приходит к нам заниматься выездкой. Так что на лошадь я по-прежнему сажусь почти ежедневно.
Хотя у нас есть помощники, работать по хозяйству приходится много. Корову, правда, доила лишь раз в жизни, теперь используем механическую дойку. А вот коз, было время, целый год доила своими руками. Естественно, делать этого я тогда не умела. Муж говорит: «Почитай в интернете, как это делается, поймешь».
Мне бы и впрямь почитать, поучиться, но что-то, сколько ни читала, ничего не могла понять. Тогда за дело решил взяться сам Саша. Изучил, и мы пошли вместе доить козу. Подошли, он хвать ее за рога. А ей тут же плохо стало. Я говорю: «Саш, козу нельзя брать за рога!» Он отвечает: «А мне так удобнее ее держать». Словом, мы эту бедную козу измучили, пока я ее первый раз доила. Но потом, конечно, научилась. Сейчас и сыр козий сама делаю, немного, правда, получается — головка килограммов на шесть. Человек ведь ко всему привыкает, всем, считаю, может овладеть, если есть необходимость, желание. В свое время, допустим, еще во Франции я научилась стрелять в целях самообороны от озлобленных мигрантов, коих в Париже немало, среди которых много нищих, бродяг, преступников. До сих пор, к слову, великолепно стреляю, причем с обеих рук.
Многим невдомек, как я дошла до деревенской жизни. Но меня, признаюсь, никогда не прельщали огни большого города. Я не стремилась жить ни в Москве, поближе к Кремлю, ни в Париже, поближе к Елисейским Полям. Наоборот, меня с детства очень тянуло в деревню. У деда была дача в Раменском, так вот я там всегда с удовольствием проводила время.
Сегодня не мыслю существования без своего хозяйства. Люблю всех в нем и каждого. Знаете, возможно, я выскажу крамольную мысль, но для меня нет разницы между жизнью человека и жизнью животного. Жизнь животного так же бесценна, как жизнь человека. Спросите, как же я убивала быков во время корриды? Но ведь это совсем другое дело. Коррида — это бой, поединок, где бык олицетворяет темные силы. Неслучайно он всегда черный. Словом, я обожаю всех своих лошадей, коз, коров, кошек, павлинов — все они члены моей большой семьи. Без преувеличения.
Есть, правда, в нашей конюшне одна лошадь, к которой у меня особенное отношение. Зовут коня Илюстрадо, ему 35 лет. Возраст более чем преклонный, в переводе на человеческий ему уже 120 лет. Привезла я его в Москву в свое время с собой из Португалии. Илюстрадо один из тех лошадей, на которых я участвовала в конной корриде. Я абсолютно не сентиментальный человек, но, что скрывать, когда вижу его в конюшне, где мы установили у него в деннике специальные приспособления, с помощью которых ему легче вставать на ноги, мое сердце начинает биться учащеннее.
Записал Серго Кухианидзе
Подпишись на наш канал в Telegram