«Я всю жизнь искал чего-то необычного и интересного. Когда увидел Лас-Вегас, весь в огнях, решил остаться там, мне не было страшно. Денег нет — нормально. Жить негде — нормально. Я с бомжами ночевал в парке...»
— Игорь, у вас интересная судьба: были артистом цирка, потом работали в шоу в Лас-Вегасе, покорили Голливуд и вернулись в Россию. Вряд ли вы мечтали об этом в детстве?
— Ни о чем подобном не мечтал. Правда, когда маленьким ходил с отцом в цирк и сидел в первом ряду, Юрий Никулин в одной из реприз подарил мне игрушечного крокодильчика: «На, мальчик!» Возможно, это был знак. Меня все время как будто кто-то ведет по жизни. И вот когда я служил в армии в Кубинке, в спортроте, и не знал, куда дальше идти, мне встретились цирковые артисты — акробаты, эквилибристы. Они мне так много рассказывали про цирк, что я загорелся. Цирк — это и поддержание спортивной формы, и яркая насыщенная жизнь, и возможность ездить по городам Советского Союза, а если повезет — и за границу. В то время «артист цирка» — это звучало! В каждом городе романы, в тебя влюбляются девушки, ты влюбляешься. Когда молодой — это прекрасно. И с ребятами знакомишься, вы становитесь друзьями, едете на рыбалку, на охоту...
— Часто в цирке работают династии, но я никогда не слышала о цирковой фамилии Жижикиных.
— Потому что никто из моих родственников не был связан с цирком. Мой отец хотел, чтобы я пошел по его стопам и окончил институт связи. Он сам занимал в Министерстве связи высокую должность — чуть ли не начальника или замначальника почтовой связи СССР. А мама чем только не занималась! Она работала в институте патентной информации, потом в академии Жуковского, на часовом заводе в районе «Белорусской». Много работ поменяла. Я, в принципе, такой же по характеру. Если мне что-то надоедало, я менял. В личной жизни то же самое.
— Как вас воспитывали?
— Отец был очень жесткий, лупил меня ремнем часто за все провинности. Мама очень добрая, потакала мне во всем, все разрешала и никогда не кричала. К маме я был настолько привязан, что вечерами ходил ее встречать после работы. Каждый человек тянется к любви и к тому, кто его приласкает. Мама была самой красивой, умной и вообще лучшей женщиной на свете. И имя у нее было редчайшее — Генриетта. У меня дед по маминой линии был председателем общества книголюбов Москвы, он с утра до вечера читал книги, думаю, маму назвал в честь королевы Генриетты. Мама была человеком очень творческим. У нее были какие-то театральные курсы, на которых ее заметили и пригласили в зарождающийся «Современник», располагавшийся тогда в здании гостиницы «Советская».
Мама рассказывала, что Олег Ефремов уговаривал ее, чтобы она пришла к ним в театр. Она отправилась на разговор, там буквально на полу сидели Кваша, Табаков — мебели на всех не хватало. Были только пара стульев и стол. Думаю, раз мама заслужила внимание самого Ефремова, наверное, она была чем-то хороша. И когда на этой волне эйфории она пришла домой и рассказала своему отцу, что пойдет работать в театр, он закричал: «Никогда в жизни моя дочь не будет актрисой! Это не профессия, это ерунда!» Ее актерская карьера закончилась, так и не начавшись. Так что, возможно, какие-то артистические способности у меня от мамы...
Когда я демобилизовался, на мою радость, вышло распоряжение, что мастеров спорта — а я был мастером спорта по плаванию — можно брать в цирк без специального образования, если есть номера, где нужны люди. И я нашел себе номер — акробаты на велосипедах, и меня оформили в «Союзгосцирке» и посадили на год на репетиционный период в Рязани. Ты проводил в цирке буквально 24 часа. Гостиница рядом, туда заходят, только чтобы поспать. А все время ты и рядом все остальные — канатоходцы, жонглеры, акробаты — репетируете днем и ночью. И тогда я понял, что нет ничего невозможного, ты можешь научиться всему. И я научился: ездил на велосипеде, а на мне пирамида из четырех человек. Я мог на ходу вставать на руки и делать сальто с велосипедом, ехать задом и на заднем колесе обороты крутить.
Артист цирка — самая честная профессия, потому что за ошибку ты можешь заплатить не только здоровьем, но и жизнью. Когда у меня была серьезная травма, я на время, что шло восстановление, ушел на административную работу и мог бы на ней оставаться, но мне стало скучно, и я освоил новое дело — ушел в номер «Воздушный полет». Был ловитором. Висел вниз головой под куполом цирка и ловил вольтижеров, которые исполняли трюки в воздухе. Наш номер не имел аналогов в мире и завоевал «Серебряного клоуна», который считался цирковым «Оскаром»...
— Что вам дал цирк?
— Смелость. Я никогда не думал, что могу прыгнуть из-под купола в сетку вниз головой. Но я это делал! Цирк дал много общения. Мы часто ездили, коллективы встречались, менялись. Я стал коммуникабельным, научился общаться с кем угодно. Он мне дал то, что пригодилось в кино, — свободу на сцене и уверенность в себе. Я вообще перестал бояться и волноваться. Вокруг полно людей, но ты делаешь что нужно без зажима.
Мне было чуть больше двадцати, и я обрел тот образ жизни, который кажется мне идеальным. Наслаждался жизнью, искал счастье за каждым углом. Я был и остаюсь искателем счастья. Не приключений, а именно счастья во всем. Счастье — найти хорошую работу, хорошую девушку, хороших друзей. Просто приключения на задницу мне не были нужны... Я открывал мир и дышал полной грудью. Еще во времена СССР побывал почти во всех странах мира.
— Какая поездка потрясла больше других?
— Думаю, в Израиль. Шел 1987 год, это была первая капиталистическая страна, в которую мы выехали. Туда отправилась целая делегация артистов: Алла Пугачева, цирк — наш «Воздушный полет» и Юрий Куклачев с кошками (он был главным у циркового блока), — Валя Юдашкин, у которого был коллектив с самыми красивыми девчонками... Израиль показался чудом: погода супер, Красное, Средиземное и Мертвое море, пляжи офигенные, девчонки красивые — в одну израильтянку я влюбился — и свобода абсолютная... Когда я был ребенком, папа выписывал журнал «Америка». Я, листая его, представлял красивые магазины, улицы. Потом приехал в Израиль, нас повезли на шопинг, и я увидел улицу, которую представлял...
Мы и по Европе прокатились, но Бельгия, Франция, Люксембург, Германия и другие страны слились в единую картинку. Пожалуй, чуть больше других меня впечатлила Голландия, потому что я там встречался с театральной актрисой и купил мою первую машину. Все артисты покупали их на аукционах по сниженным ценам. Я приобрел «вольво» 240-ю серебряного цвета, кожаный салон, люк, автомат. На ней приехал в Москву, не имея прав. Меня ребята за одну ночь научили ездить — мы всю ночь гоняли вокруг гостиницы, а утром всей вереницей двинулись в Москву. Меня останавливали гаишники, но я откупался. У меня в багажнике лежала пачка журналов «Плейбой» и очень много блоков жвачки. Когда ты в 1987 году даешь блок жвачки и журнал с голыми женщинами, тебя не просто отпускают, а на руках готовы носить.
В Москве я уже сделал номера, но моя машина все равно была предметом пристального внимания — иномарок в городе было всего несколько. Я выходил в магазин, возвращался, а народ стоял и смотрел на машину, в окна заглядывал. Милиция меня останавливала и просила: «Дай машину посмотреть». Я пижонил, но однажды поплатился за это. Ехал в цирк на репетицию, рядом троллейбус. Мы остановились на светофоре, люди глазеют, я элегантно на кнопочку нажимаю, люк отъезжает, и все на меня смотрят — ни фига себе! Троллейбус трогается, я на кнопочку жму, а люк не работает, сгорел предохранитель. А на улице — минус 35. И вот я ехал до цирка с открытым люком. Приехал весь замороженный.
— Игорь, а расскажите о судьбоносной поездке в Америку.
— Началось все как обычно: подписали контракт, и с гастролями по США поехала программа Московского цирка. Кроме нас, воздушных гимнастов, поехал коллектив «Масленица» Александра Бондарева, у которого медведи на роликовых коньках катались, акробаты прыгали на подкидных досках — это один из величайших номеров. Плюс Эмиль Кио и кто-то еще. Это был 1990 или 1991 год. Принимали нас шикарно, мы проехали по всей Америке, а потом что-то пошло не так и в Атланте, штат Джорджия, нас кинули продюсеры. Просто собрали деньги и сбежали. Валюты не было совсем, и нас подкармливали какие-то общественные организации, их церковь привозила на завтраки хлопья и бананы.
Потом нашелся какой-то горе-продюсер, который предложил поехать в Лас-Вегас, где он собирался продать наши номера в казино. Эмиль Кио категорически сказал: «Нет! Вы совсем обалдели, сейчас «Союзгосцирк» уже занимается тем, чтобы нас всех вывезти обратно». А мы, авантюристы, хотели работать, нам понравилось в Америке. Продюсер вложил какие-то деньги, купил нам билеты и пообещал, что нас там ждут с распростертыми объятиями. Туда поехали не все. Бондарев с медведями и мы, воздушные гимнасты, оказались самыми отчаянными. Правда, очень быстро поняли, что ловить нечего. Мы жили в отеле с бесплатными завтраками. Набирали себе еды на целый день, наворачивали бутерброды, чтобы не голодать.
Целыми днями купались в бассейне, ходили по городу, кайфовали, ждали, пока найдется работа. Она не находилась, и продюсер тоже исчез. И уже Саша Бондарев договаривался, чтобы «Союзгосцирк» нас оттуда забрал. И когда все было обустроено, я сказал: «Саша, я остаюсь». Я был бесстрашным авантюристом. Саша дал мне последние 20 долларов, которые у него были, и контакты владелицы небольшого отеля. Номер был оплачен еще на день. Я смотрел из окна отеля, как за поворотом исчезают автобусы с моими товарищами, и рыдал... Успокоился я быстро, и началась моя веселая жизнь, бомжевато-счастливая.
— Говорят, судьба — это характер. Откуда в вас такая внутренняя свобода и оптимизм? Вы именно тот человек, который может из лимонов делать лимонад.
— Я всю жизнь искал чего-то необычного, чего-то интересного. Не хотел жить все время в нафталине. Когда увидел Лас-Вегас, весь в огнях, решил остаться там, мне не было страшно. Денег нет — нормально. Жить негде — нормально. Я с бомжами ночевал в парке. Мыться в чужом бассейне — абсолютно нормально. Ходить по казино попрошайничать — норм... Это я утрирую, там бесплатный попкорн с напитками раздавали туристам, которые играли в казино, и я косил под них. Денежку нашел какую-то на полу в казино или в автоматах иногда выгреб пару монет по 25 центов — и у тебя уже доллар. Ты на этот доллар идешь в магазин, покупаешь батон хлеба и пакет сырых сосисок, складываешь вчетверо хлеб, сжимаешь две сосиски и ешь. Съел и пошел дальше гулять, искать работу по казино. И как-то я, блуждая в поисках работы, зашел не в игральный зал, а за бархатные портьеры. Там шла репетиция, и я замер, спрятавшись под столом. Но охрана меня увидела и начала вытаскивать. Я сопротивлялся.
Продюсер отвлекся от зрелища на сцене, посмотрел на меня: «Кто такой?» — «Москоу циркус!» Он не удивился, потому что о наших злоключениях писали в газетах. «А что умеешь делать? Девочек поднимать можешь?» — «Да вообще не вопрос!» Он говорит: «Ну иди на сцену». Я взял рослую девочку, почти с меня ростом, а я 191 сантиметр, и с ней легко справился, вертел ее и так, и эдак. Подобная работа в паре называлась на профессиональном языке адажио. Все от него обалдели. Со мной тут же заключили контракт на приличные деньги — 700 долларов в неделю. «Вход в ночь» — так называлось мое первое американское шоу. А до этого я за копейки по ночам чистил бассейн и территорию возле маленького отельчика, которым владела женщина, чьи контакты дал мне Саша Бондарев...
После «Входа в ночь» у меня было шоу «Юбилей», самое крутое в Лас-Вегасе. Они искали главного героя на роль Самсона. Это был мюзикл, петь я не умел, но решил попробоваться, взяв с собой партнершу из «Входа в ночь», с которой мы уже репетировали очень серьезное адажио — я был настолько мощным партнером, что брал ее за щиколотки, поднимал, ставил себе на грудь, и она стояла там на пуантах. Она меня учила танцевать, а я ее — делать «лифты», подъемы. Когда на просмотре мы показали все это, американцы обалдели. Они говорят: «Можете завтра прийти?» — «Могу». На следующий день мне дали контракт на тысячу долларов и сказали: «Мы готовы взять вас на работу». Я сразу его подписал. Потом меня моя менеджер, француженка, очень ругала: «Игорь, ты слишком поспешил! Они только торговаться начали, ты так им понравился, что были готовы в два раза больше дать».
— Какое у вас было впечатление, когда в Америке висели огромные билборды с вашим портретом и в газетах писали: «Русские идут!»?
— Крышу не снесло, но я кайфовал. Лас-Вегас был маленький — 300 тысяч населения. Меня узнавали все, не только в клубах, но и на улицах. Допустим, покупаю в магазинчике с открытой территорией воду, а рядом висит мой билборд, и продавец уже улыбается: «Привет! Как дела, как шоу?» И жизнь, в принципе, наладилась, я был женат второй раз на партнерше из мюзикла. У нас была хорошая двухкомнатная квартира, ко мне даже мама в гости приезжала. Когда она ехала из аэропорта, везде висели билборды с моим портретом. Мама была в шоке...
Самсона я играл достаточно долго, все меня устраивало. Стали появляться первые русские в Лас-Вегасе. Приехали мои друзья — жонглеры Мягкоступовы, я помог им устроиться. Толя до сих пор там живет. Мы впоследствии создали с Толиком свою компанию «Интертейнмент», помогали другим нашим артистам устраиваться там на работу. Уже образовался какой-то круг общения, было здорово, мы ездили отдыхать на озеро, в горы, проводили вместе время. Счастливейшая жизнь! Потом Артем Гройсман, наш товарищ, взял заем и открыл русский ресторан, где мы собирались каждый вечер.
Мы все были в восторге и кайфовали. Единственное, мне чуть-чуть поднадоело в мюзикле работать, хотя там было 60 или 70 девочек, которые выступали исключительно топлес. Сначала — ах! Сбылась моя американская мечта! Это какой-то фантастический сон. А потом привыкаешь, и тебя это уже не волнует. Помню, мы все загорали на крыше отеля. Раздевались догола, и я тоже, и ложились. Не допускалось, чтобы на теле у кого-то были хоть какие-то полосочки. Загар должен быть ровным. Вот я устраивался между девочками, но иногда вставал, смотрел на них в одну сторону, в другую, и думал: «Вот бы кто в Москве меня увидел!»
— Да, фантастика. И как от этого отказаться и уйти в «Цирк дю Солей»?
— Мюзикл стал рутиной. А когда я увидел выступление «Цирка дю Солей», обалдел. Это не просто цирк, это театрализация, грандиозное шоу — костюмы, музыка, сценография, артисты и уникальные трюки, в том числе и родной «Воздушный полет». Тогда арт-директором там работал мой московский знакомый хореограф Паша Брюн. Он, увидев мою восторженную реакцию на представление, предложил: «Переходи к нам, мы тебя возьмем. Звездой ты не будешь, как в мюзикле. Будешь таким, как все». И я, не думая, перешел туда на меньшую зарплату. В воздушном полете делал то же самое, что в московском цирке, плюс еще много всего, потому что каждый артист должен быть универсальным солдатом. И вот я работал в «Цирке дю Солей» и кайфовал.
К тому времени в русском ресторане по вечерам набивалось еще больше народу, русских в городе прибыло. Кто-то уже начал покупать дома, стали собираться то у одного, то у другого. И я в то время тоже купил первый свой дом, за ним построил второй — большой, открытый, с бильярдом, ударной установкой, бассейном и множеством «примочек». Например, там было два холодильника, набитых едой и алкоголем на случай, если кто-то придет. И народ стал в основном собираться у меня, потому что это был первый и единственный специальный тусовочный дом. Я его придумал сам. Мне очень хотелось, чтобы он стал центром притяжения моих друзей.
— Как из цирка вы попали в кино?
— Случай. Я пошел в стриптиз-бар, в котором работали многие наши девчонки из шоу «Юбилей». Ночью они подрабатывали в стриптизе, мы все общались, дружили, я часто ходил к ним поболтать, посмотреть на других девчонок и выпить бокальчик вина. И вот сижу, и на меня пялится, не отводя взгляд, какой-то парень. Мне стало неловко, и тут он подошел и говорит: «Привет, это не ты работал Самсоном?» — «Я». — «Здорово! Молодец!» — «Ну а ты кто?» — «Продюсер из Голливуда Тед». Это был Тед Фокс, известный человек. В общем, мы с ним выпили, и я говорю: «Тед, раз ты продюсер из Голливуда, сними меня в кино». Мы выпили еще, он чуть-чуть подумал и сказал: «А давай. Возьми небольшой отпуск». Я взял отпуск на неделю и поехал в Голливуд.
Он дал мне роль в детской кинокомедии «Обезьяньи проделки». В главной роли был Шайа Лабаф, известный сейчас голливудский актер, с которым впоследствии я снимался в фильме «Индиана Джонс и Королевство хрустального черепа» у Спилберга. А тогда он был маленьким пацаном, это была его первая работа и моя первая работа, и роль у меня такая — чем хуже ее сыграешь, тем лучше: охранник в школе, иностранец, который говорит с жутким акцентом. Дети над ним издеваются, он пытается им отомстить, но у него никогда ничего не получается. Я был идеален для этой роли...
Надо сказать, от Голливуда я обалдел, и мне страшно захотелось туда попасть. А вокруг — одни звезды. Ты на студии, а мимо ходят Анджелина Джоли, Харрисон Форд, Тимоти Далтон и многие другие, которых я не знал по имени, но узнавал в лицо. Едешь утром на студию, и они тоже рядом с тобой спешат на работу. Обернулся, и вдруг Джоди Фостер рядом. Чудо! И тебя поражает, что ты как будто ничем от них не отличаешься: если ты актер, о тебе так же заботятся и на ручках носят, как и их. И ты себя такой звездой чувствуешь в момент съемок! И понимаешь, что в кино тебя увидит столько народу! И тут у тебя рождается мечта — попасть в Голливуд. Я этой мечтой поделился с Тедом. И он посоветовал вернуться в Лас-Вегас и получить актерское образование. Я учился в Университете Невады. Потом брал классы в перерывах между работой. А когда понял, что «Цирк дю Солей» для меня себя исчерпал, стал периодически ездить в Лос-Анджелес на пробы. Нашел русского агента Витю Круглова, одного из ведущих агентов Голливуда. Все русские прошли через его агентство: и Олег Видов, и Олег Тактаров, и другие...
Сначала у меня все было грустно и беспросветно — ходишь на пробы, надеешься, что тебя возьмут, ждешь, ждешь, ждешь — не взяли... Чуть не плачешь. Потом привыкаешь и идешь на следующие пробы, потом еще и еще, причем без волнений и переживаний. Я довольно быстро понял: из Лас-Вегаса в Лос-Анджелес не наездишься. Четыре часа туда и столько же обратно. Бывало, сделаешь пробы, вернешься, и тут же Витя звонит: «Слушай, ты понравился, надо вернуться». И ты мчишь назад... Моим прорывом и большой удачей стали пробы к Клинту Иствуду. Он меня увидел и взял на небольшую роль в фильм Blood Work — «Кровавая работа».
А Клинт Иствуд сам по себе персона невероятная. Он величественный. Он спокойный, гордый, и его невероятно любит и уважает народ. Люди просто цепенеют перед ним, как перед удавом. Вот для сравнения: если я с Тарантино ходил по улице, ему все кричали: «Эй, Квентин, как дела? Привет!» Если шел со Спилбергом, все вели себя спокойно, а когда я появлялся с Иствудом, люди останавливались, замирали и молча смотрели на него, даже не говоря «Хай» или «Хеллоу», — панибратства никакого не было, потому что он величайший, как царь.
— А как он относился к вам?
— Прекрасно, он вообще хорошо относится к актерам, которые снимались у него в фильме. Познакомил меня со своей женой... «Пойдем, — говорит, — я тебя удивлю своим обедом». У него свой повар, ресторан. Тогда подавали лобстеров и что-то еще. Мы ходили с ним, разговаривали просто о жизни. Он не спрашивал про прошлое, про родителей, в отличие от Спилберга, который всегда интересовался, как мама... Клинт просто общался о дне насущном: «Как там «Цирк дю Солей»?.. Ты в хорошей форме, как ее поддерживаешь? Качаешься?» Он интересовался простыми вещами. Если Тарантино мог кричать через всю съемочную площадку: «Игорь, Игорь, давай сделаем вот так!» — то Клинт никогда этого не делал. Он сидел где-то у себя, а потом вставал и медленно двигался в мою сторону. И я, как ученик перед учителем, трепенел.
— Хорошее слово вы изобрели — среднее между «цепенеть» и «трепетать».
— Да, потому что ощущения именно такие. Он подходит вплотную и начинает тихо говорить: «Игорь, послушай, давай в этой сцене сделаем вот так». У меня к нему было бесконечное уважение, это иногда мешало играть. У нас была совместная сцена, когда он меня допрашивает, а я должен схватить его за грудки и швырнуть на диван, находившийся на приличном расстоянии... А потом схватить стул, разбить огромную витрину, выпрыгнуть оттуда и убежать. В первом дубле я его аккуратненько толкал к дивану. Он возмущался: «Что ты делаешь? Ты не мужик, что ли?» Он меня провоцировал и довел до такого состояния, что я его схватил и, как тряпичную куклу, швырнул в этот диван, он улетел на шесть метров, я разбил витрину, выпрыгнул и убежал.
Потом он сказал: «Вот молодец! Это то, что мне нужно». В этом фильме у меня была небольшая роль. Я даже обиделся, что несколько съемочных дней сократили. Я ему пожаловался, а он не только сделал компенсацию, но и поднял меня в каком-то рейтинге. Потом были разные телевизионные шоу в Америке, и Клинт для промо фильма везде показывал сцену, где он меня допрашивает. И меня сразу все в мире кино заметили. Я потом у него спрашивал: «Почему ты меня взял?» — «В первую очередь мне понравилась твоя внешность. Мне нужен был какой-то иностранец, эмигрант. Когда я тебя увидел на пробах, ты меня зацепил. Потом мне понравилось, как ты работаешь, и я тебя взял».
Позже я то же самое спрашивал у Спилберга: «Зачем ты меня взял?» Он говорит: «Я тебя у Клинта увидел первый раз и запомнил. И когда ты пришел ко мне, вспомнил: «О, это тот парень!» И это была удача, потому что Спилберг мне дал большую роль — полковник Довченко в картине «Индиана Джонс и Королевство хрустального черепа»...
— Вы попали в культовое кино, которое смотрит весь мир!
— Так и я смотрел все фильмы «Индиана Джонс». Когда работал в цирке, первый привез телевизор с видеомагнитофоном и две кассеты, на одной из которых — «Индиана Джонс». В комнату набивались человек по тридцать и смотрели «Индиану» по много раз. Когда фильм заканчивался, кассету перематывали и начинали снова. Я Спилбергу рассказал про это, и он очень смеялся. Я подумать не мог, что когда-нибудь попаду в продолжение истории, которую смотрел затаив дыхание. Для меня это была сказка. Я снимался у Спилберга целый год. И партнеры были величайшие — Кейт Бланшетт, Рэй Уинстон, Харрисон Форд и множество оскароносных актеров.
— Это правда, что вы с Кейт Бланшетт сидели в одном гримвагене?
— Так сложилось, что только у Харрисона Форда был свой вагон. А все остальные сидели парами — Шайа Лабаф с Рэем Уинстоном, я с Кейт Бланшетт и так далее. Я сначала даже расстроился, потому что с Лабафом хотел сидеть: мы знали друг друга, легко общались, обожали вместе поболтать, поржать... А с Кейт я поначалу чувствовал себя напряженно — не знал, как с ней разговаривать, не мог шутить. Но мы с ней достаточно быстро сошлись. Потом она мне даже дала своего педагога, с которым ездила на все съемки, и он со мной позанимался. Представляете, такого высочайшего уровня актриса не останавливалась и продолжала самосовершенствоваться! Мы с Кейт быстро подружились. Она стала обо мне заботиться. Сама сидела на здоровом питании и специальных соках. Солнца не переносила и всегда находилась под зонтиком. И когда видела, как мы с Лабафом сели на солнце позагорать, она мне кричала: «Игорь, ты с ума сошел? Ну-ка быстро ушел оттуда!»
Если она заказывала себе какой-то полезный сок, то и мне приносили такой же. Я стал все больше и больше к ней тянуться. Вскоре вообще ощутил теплые чувства. А однажды осмелел и признался: «Катя, я тебя люблю!» Это было на Каннском фестивале, где мы представляли фильм. Там Спилберг устроил роскошный фуршет, на котором были одни звезды. На берегу моря раскинули огромный белый шатер и в нем организовали элитную тусовку. Я прилично накатил с Харрисоном Фордом и Рэем Уинстоном и, набравшись смелости, пошел к Кейт. Она сидела рядом с Калистой, женой Харрисона Форда. Я присел рядом и признался в чувствах. Она посмотрела очень нежно, почти по-матерински, и говорит: «И я тебя тоже люблю!» — «Катя, ты не понимаешь, я правда тебя люблю!» Она усмехнулась: «Ну где ж ты раньше был? Я уже беременна третьим». Но это, конечно, была не любовь, Кейт Бланшетт стала для меня настолько родным человеком, что с ней совершенно не хотелось расставаться.
— Как получилось, что Спилберг звонил вашей маме?
— Как-то, когда шли съемки, Стивен меня спросил: «Как родители, живы-здоровы?» Я ему ответил, что вполне, а мама даже приехала ко мне в гости и именно сейчас играет в Лас-Вегасе. Спилберг оживился: «Да ты что?! Давай ей позвоним!» Я набрал ее номер: «Мама, привет!» — «О, Игореша, как ты там?» — «Я нормально. Сейчас я тебе дам поговорить кое с кем». И Стивен берет трубку: «Привет! Это Стивен. Я Игоря утвердил на одну из главных ролей. Спасибо за сына! И удачи выиграть в казино!» — И отдал трубку. Я маме объяснил, что это был великий Стивен Спилберг. «Неужели такой же великий, как Родион Нахапетов?» — спросила мама. Для нее Родион — величайший актер и непревзойденный по красоте мужчина. Мама в него была влюблена, и я даже как-то их познакомил, когда снимался у Родиона. Они провели полдня вместе — гуляли, болтали, сидели в кафе...
— Голливуд — это подарок в плане встреч с великими.
— Безусловно, и эти встречи мне подарили фильмы, в которых я работал... Когда снимался в «Туристе» у Флориана Хенкеля фон Доннерсмарка, там оказался шикарный звездный состав: Тимоти Далтон, известный своим исполнением роли Джеймса Бонда, Анджелина Джоли, с которой мы там подружились, Джонни Депп, которого я очень любил... На съемках «Шпионки» мы провели прекрасное время с Тарантино...
— Писали, что у вас там был бурный роман с Дженнифер Гарнер...
— Вранье. Это она за мной ухаживала. Буквально с утра меня ждала: «О, Игорь, привет, как дела? А что вечером делаешь?» Пыталась сблизиться, но меня совершенно не впечатлила... А вот на «Индиане Джонсе» у меня чуть не закрутился роман с Карен Аллен. Она старше меня, но невероятно мне нравилась. По-моему, снималась во всех «Индианах» и играла любовницу Харрисона Форда. Она очень красивая! Карен безумно мне нравилась с первых «Индиан», которые я смотрел на кассетах. И я был под впечатлением. И когда с ней встретился, пригласил в Лос-Анджелесе сходить в ресторан. Она ответила: «Да, сходим. Приезжай ко мне в отель «Шато Мармон», я там живу. Там у нас шикарный ресторан». И я поехал. Мы с ней какое-то время провели вместе, сидели и в ресторане, болтали, гуляли. У меня потрясающие впечатления от той встречи, но мне не хватило смелости пойти до конца. Я смелый, но не наглый...
— Как вам Анджелина Джоли, которой все восхищаются?
— Она прекрасна, но никаких особых чувств к ней не испытывал... Мы с ней довольно плотно общались все те четыре месяца, что снимались в «Туристе». Возможно, отпечаток наложило то, что жизнь на острове, то есть в Венеции, была тяжелой. В этом городе можно прекрасно провести 3—4 дня, но не больше. Потом ты знаешь каждую улочку, магазинчик, ресторанчик. Каждого гондольера я знал по имени, они меня тоже. Как только я выходил, они кричали: «Игорь, садись, поехали!» Я отмахивался и потом все реже выходил из номера. Единственная отрада — вкуснейшие колбасы салями. Я брал бутерброд, пиво и шел в свой гостиничный номер смотреть футбол по телику. Итальянцы помешаны на футболе, и там можно было посмотреть все чемпионаты всех лиг мира. Это стало моей отрадой.
— Ваша карьера в Голливуде шла в гору. Вы же не собирались оттуда уезжать?
— Не собирался. Более того, даже пустил там корни — купил роскошный модный дом. В 2007 году он занял первое место по дизайну среди домов в Голливуде. Я влюбился в него сразу, как только зашел. Это мой стиль — металл, бетон, стекло. Хайтек. Окна в пол с нереальным видом на каньон. Стоит на сваях, под ним течет речка, куда каждый вечер на водопой приходят лоси, олени, кабаны, бобры. У меня был огромный балкон с диванами и чаном, в котором горел огонь. Мы каждый вечер собирались с друзьями, пили винишко, жгли огонь, смотрели на каньон — красотища. А когда огонь не разжигаешь, а вот так в темноте сидишь, потом бах! — пушку световую включаешь (я привез ее из Лас-Вегаса) и по каньону этим лучом водишь, оленей ищешь. Находишь, и у него шок. Он замирает минуты на две, и ты на него как на картину смотришь.
Огромные видовые окна у меня были и в спальне. И я наслаждался, как каждое утро в одно и то же время ко мне прилетал огромный орел. Я лежал и наблюдал, как эта птица, наверное, после ночной охоты, чистит клюв о дерево, час сидит неподвижно, а потом отталкивается и куда-то улетает.
Жизнь была прекрасной. В Голливуде все мы собирались в русском ресторане. Было прекрасное комьюнити, как в Лас-Вегасе. Мы все друг к другу тянулись, все друг с другом дружили... Но мне все же пришлось вернуться в Москву. Это тяжелая история. У меня очень серьезно заболела мама, сидеть с ней было некому. Муж сестры Кати — дипломат, из-за работы она не могла быть рядом. За то время, что я находился в Москве, у меня тут стали образовываться съемки. Сначала меня пригласили в проект «Сматывай удочки». Потом появился другой фильм, третий...
Заработало сарафанное радио: «Жижикин приехал из Голливуда». Меня стали приглашать все чаще и чаще. Появились прекрасные проекты, например «Вий», «Мажор», «Черная лестница», «Полярный». Я хороший комедийный актер, просто не все это видят из-за моей рожи. К счастью, замечательный режиссер Марюс Вайсберг рассмотрел мои юмористические способности и стал приглашать в свои фильмы. Леша Чадов недавно снимал фильм «(Не)искусственный интеллект», и я тоже у него играю отличную роль — серьезного военного, но при этом там море юмора. Я жду не дождусь, когда выйдет «Дом ходуном» — дико смешная комедия, похожая на «Один дома», где мы с Митей Хрусталевым сыграли двух незадачливых бандитов.
У меня пять антреприз, три из которых комедийные, и я от них кайфую. Мне нравится, что в России я совмещаю и театр, и кино. В Америке у меня не было возможности играть на сцене, потому что для этого нужно досконально знать язык и быть героем из «Звездных войн».
— Вы никогда не жалели, что прервали карьеру в Голливуде?
— А что жалеть-то? У меня до сих пор много предложений, но летать туда слишком долго и сложно. Недавно Бен Стиллер (он и продюсер, и исполнитель главной роли) предложил сняться в сериале в Нью-Йорке, но проект очень большой и долгий, я не смог — иначе бы здесь всех подвел, у меня ведь тут все расписано. Иногда соглашаюсь на предложения из Голливуда, но когда фильмы снимают поближе. Например, в Болгарии я снялся у Джерарда Батлера в фильме «Хантер Киллер». В Казахстане играл антагониста Железного человека в фильме «Альтер» с Томом Фелтоном в главной роли.
— Вы русский или американский артист?
— У артистов нет национальности. И в цирке то же самое.
— А вы давно были в цирке?
— Недавно. Я кайфую, когда у меня есть возможность пойти в цирк. Я в прекрасных отношениях с братьями Запашными, они меня часто приглашают на какие-то фестивали в жюри посидеть или вручить награды. Я прихожу с удовольствием. Цирк для меня — это родное место. Прихожу и смотрю с ностальгией — под куполом я летал и кувыркался. Мамочка моя смотрела на меня, держась за сердце... Иногда прихожу с сыном Лукой посмотреть представления. Но он не очень впечатлен. Возможно, нужно подождать.
— Какой вы отец?
— Хреновый. Мало времени уделяю ребенку. Мы живем отдельно.
— Вы не такой жесткий, как ваш папа?
— Нет, я полная противоположность моего отца... Вот вы спрашиваете, не жалею ли, что вернулся. А как я могу жалеть, если у меня именно тут родился единственный сын! Я ведь думал, что у меня никогда не будет детей, потому что были браки и в них никогда не рождались дети. А тут удивление — в 54 года появился сын. Я верю в судьбу, верю в Бога, верю в чудо. Все, что со мной случается, — это чудо.
— Чего вы хотите еще в жизни?
— Я хочу еще одного ребенка. Очень хочу!
Беседовала Наталья Николайчик
Подпишись на наш канал в Telegram