За свою карьеру Эльдар Рязанов заслуженно получил множество лестных эпитетов. Он и мэтр, и самый народный режиссер, и поэт кинематографа. А еще Эльдар Александрович известен и любим как режиссер, изумительно воспевший Новый год. Здесь и легендарная «Карнавальная ночь», и, разумеется, «Ирония судьбы...».
Возможно, сказалось то, что сам режиссер родился 18 ноября — в официально признанный День рождения Деда Мороза. Во всяком случае, тот факт, что новогодний праздник без его фильмов — не праздник, далеко не случайность. При этом у многих его картин была нелегкая судьба. Большинство из них прорывались на экраны с боем. Их резали, кромсали, обвиняли в каких-то немыслимых «преступлениях». «Критики регулярно втаптывали меня в грязь, по мне ездили бульдозерами», — признавался режиссер. Трудно поверить, но эта участь постигла даже «Иронию судьбы...». Вот несколько необычных историй из жизни Эльдара Рязанова, рассказанных им самим в различных интервью, в том числе нашим изданиям, и в собственных книгах.
«Должен сказать, что баню я не люблю и в нее не хожу. В детстве, когда мне было семь или восемь лет, мужики в деревне затащили меня в парную. И я там от жары потерял сознание. С тех пор в баню — ни ногой. Кстати, никогда не понимал этого кайфа: парная, пиво, водка… А то, что фильм снял про баню, так того требовал сюжет. Меня часто спрашивают, не из моей ли жизни он взят? Нет! Но сюжетная завязка — это реальный случай, только с поездом.
Вот как все было: человек 31 декабря пошел в баню, на обратном пути вспомнил, что у его друга то ли день рождения, то ли годовщина свадьбы. Заглянул к нему прямо с веником, быстро надрался и отключился. Тогда по предложению одного шутника (предположительно, известного мастера розыгрышей композитора Никиты Богословского) бедолагу отвезли на Киевский вокзал, дали проводнице десятку и засунули его на верхнюю полку общего вагона. Он очнулся, когда подъезжал к Киеву: в кармане 15 копеек, а в руках — портфель с грязным бельем и веником.
Это то, что мы с Эмилем Брагинским услышали. Начали фантазировать, что могло бы произойти с этим человеком дальше. Поезд заменили на самолет, чтобы герой не успел протрезветь. От Москвы до Питера всего 50 минут лету. Человек под градусом берет такси, называет домашний адрес и далее по сюжету — все вполне жизненно. Даже в том, что ключ подошел к двери, нет никакого преувеличения. Ведь тогда был период глобальной стандартизации и бедности. Автомобили «Победа», к примеру, выпускались партиями по десять тысяч машин с одинаковыми замками, на следующие десять тысяч — другой замок. У меня такая машина была. Помню, подъезжаю на ней к Театру Советской армии, где мы снимали «Карнавальную ночь». Подбегает человек, говорит, что у него захлопнулись двери «Победы», и просит ключи. Вдруг подойдут. И они действительно подходят! То же самое вполне могло случиться и с ключами от квартир.
Вообще-то «Ирония судьбы...», открою вам тайну, родилась из совершенно не возвышенных, а, скорее, меркантильных соображений. Пришел как-то Эмиль Брагинский и предложил мне: давай напишем пьесу для денег. Я говорю: давай. Он говорит: для этого надо, чтобы была одна декорация и мало действующих лиц. И с этим нравственным постулатом мы сели сочинять. И за 12 дней написали пьесу «С легким паром», которая потом шла в 110 театрах и действительно приносила нам хорошие деньги. На этой волне мы написали следующую пьесу — «Сослуживцы», которая прошла уже в 143 театрах. Позже я перенес эти пьесы на экран. «Сослуживцы» стали «Служебным романом».
Несколько лет назад под Новый год я лежал с легкой простудой и после большого перерыва, лет эдак в 15—20, пересмотрел «Иронию судьбы...». И сказал жене Эмме: «Знаешь, я начинаю понимать народ. Что-то в этом фильме есть».
В своих книгах Рязанов подробно рассказывал, как с подачи руководителя «Мосфильма» Ивана Пырьева стал снимать музыкальную «Карнавальную ночь». Как не хотел снимать, отказывался. К тому же у него в тот момент на руках были железнодорожный билет и путевка — режиссер собирался в отпуск. Но Пырьев приказал билет сдать, путевку вернуть…
«Я его боялся, хотел зацепиться за «Мосфильм», поэтому послушался. Именно он настоял, чтобы снимал картину я (хотя в тот момент я числился на студии кинохроники, но был откомандирован на «Мосфильм»). Потом Пырьев всячески мне помогал и поддерживал в самые тяжелые моменты. По сути дела, он стал моим третьим учителем, после Г. М. Козинцева и С. М. Эйзенштейна. А картина «Карнавальная ночь», грандиозный успех ленты — все это перевернуло всю мою жизнь.
Я долго размышлял: как же это случилось? Ведь я был совершенно не музыкален, не было слуха, голоса, музыкальной памяти. И пришел к выводу, что такой крутой поворот конечно же не случайность. Вспоминаю, как во время войны наша семья была эвакуирована в Куйбышев, туда же приехал и Большой театр. А в филармонии, напротив нашего дома, выступал Театр оперетты. Я тогда бывал неоднократно на «Иване Сусанине», «Евгении Онегине» и т. п. Кроме того, посмотрел «Сильву» раз семнадцать. И думаю, что любовь к музыкальному жанру зародилась где-то там и тогда. Другого объяснения у меня нет».
«Мы снимали сцену драки с французами в павильоне. Лариса Голубкина, хорошо показавшая себя в боевых сценах на натуре, наряженная в мундир испанца, должна со шпагой в руке спрыгнуть с антресолей в залу и ввязаться в фехтовальный бой. Командую: «Начали!» Лариса подбежала к краю антресолей, собралась прыгнуть, но вдруг ей стало страшно, и она воскликнула: «Ой, боюсь!»
Я начал уговаривать ее. Снова скомандовал: «Снимаем второй дубль! Начали!» Лариса с разбегу приблизилась к краю антресолей — и опять включился внутренний тормоз. Тогда я, рассерженный задержкой, в запале закричал: «Посмотри, сейчас я оттуда запросто соскочу!»
Когда я подбежал к краю, то сразу же понял испуг Ларисы. Снизу высота не казалась такой большой, а на самом деле — ой-ой-ой. Однако, если я струхну, кадр не снимем. Выхода нет... Будь что будет! И, закрыв глаза, я безрассудно нырнул вниз.
Судьба оказалась ко мне милостива, и я приземлился благополучно. Поднимаясь с пола, я проворчал таким тоном, будто для меня подобные прыжки — сущие пустяки: «Вот видишь, Лариса. А я ведь старше тебя, и мой вес значительно больше твоего. Уверяю тебя, это совсем не страшно». На этот раз Лариса прыгнула без задержки. Правда, на третьем дубле у нее подвернулась лодыжка, и ее на носилках унесли в медпункт. Но кадр был в кармане, а травма у артистки, по счастью, оказалась легкой».
«Свою «преступную» деятельность в отношениях с моим любимым другом и композитором Андреем Петровым я начал, когда снимал «Служебный роман». Нужны были песни, а к ним — стихи, их я подбирал, посылал Андрею в Ленинград. И он говорил: «Мне нравится, буду писать музыку». Или: «Мне не нравится, ищите дальше!» А тут в Москве (во время сентябрьского бабьего лета!) вдруг выпал снег. Это было невероятное зрелище: лето и зима сплелись воедино. Мы сняли уйму московских пейзажей, зафиксировавших уникальное состояние природы. И вот, гуляя по лесу и любуясь природным феноменом, я сочинил стихотворение «У природы нет плохой погоды». И понял, что может получиться прекрасный эпизод с этим летним снегом.
Но не мог же я послать Петрову текст за своей подписью: Андрей — человек деликатный, и, если ему не понравится моя писанина, он окажется в неловком положении. И я написал, что это стихотворение нашел у Уильяма Блейка, английского поэта рубежа XVIII и XIX веков. На всякий случай приписал, что это новый малоизвестный перевод: вдруг он захочет прочитать сам глазами, да нигде не найдет.
Петрову стихи понравились, он написал песню, она стала шлягером. Потом я его еще не раз обманывал — высылал ему стихи якобы Давида Самойлова или Юнны Мориц. Я всегда нахально «маскировался» под очень хороших поэтов.
А вот актером мне быть никогда не хотелось. Правда, при этом оставалось желание, чтобы меня приглашали играть. Но меня не приглашали никуда, даже мои друзья. Поэтому я решил, что надо пользоваться служебным положением, так как оно существует, по сути, именно и только для того, чтобы им пользоваться. И я стал играть у себя в эпизодах, такие малюсенькие рольки. К примеру, так иногда художник, который пишет большое многофигурное полотно, где-нибудь сбоку, в уголочке, рисует себя. Вот так и я стараюсь оставить своеобразный автограф: дескать, и я там был, мед-пиво пил. Это такое маленькое озорство...
Всего я снялся в 18 из своих 27 фильмов. Но никогда не посягал на роли крупные, потому что к себе отношусь достаточно критически. Я не умею играть. Хотя во ВГИКе нас учили, в том числе и актерскому мастерству. Но это совсем другое».
«В моей жизни хватало и одобрения, и ругани. Поэтому самым главным личным достижением считаю то, что мне удавалось не поддаваться критике, а оставаться самим собой, несмотря ни на что…
Фильм «Человек ниоткуда», где сыграли первые большие роли Сергей Юрский и Анатолий Папанов, попал под сусловский трамвай. Картина рассказывала о первобытном снежном человеке, который очутился в Москве... Что в фильме не понравилось одному из главных идеологов ЦК — непонятно. Вскоре после премьеры Суслов заявил с трибуны съезда КПСС, что «это человек не оттуда» и, мол, пора прекратить финансирование брака в искусстве. Делегаты съезда хохотали, хотя никто из них фильма не видел. Лента легла на полку, пролежала там 27 лет. Со мной перестали здороваться, и я понял, что такое опала. Правда, слава богу, не посадили. Все-таки лучше, когда «в тюрьме» картина, а не ее автор.
С фильмом «О бедном гусаре замолвите слово» вышло иначе: его ведь никто как бы не запрещал, на полку не клал. Хотя, пожалуй, в моей биографии нет более многострадальной картины, чем эта.
Показали ее один раз — 1 января 1981 года. Мы надеялись на повторный показ. Но шли годы, я неоднократно предпринимал попытки в этом направлении, однако Гостелерадио стояло насмерть. Не было даже разгромных статей — словно и нет такого фильма. Не показывали, и все! Мы с Григорием Гориным, моим соавтором, ходили в разные кабинеты и предлагали начальникам разные поправки. Например, они нам говорят: «Ну, у вас там публичный дом...» Хорошо, мы перемонтируем, уберем публичный дом. Затем говорили: «В Афганистане идет война. А зачем нам в военное время фильм о том, как жандармы проверяют армию?» Потом им еще что-то не нравилось на уровне реплик…
Хотя всем было ясно, что камень преткновения совершенно не в публичном доме и не в каких-то остротах, а в том, что это фильм про тайную спецслужбу, про провокации этой подлой организации. Кстати, во время моей последней встречи с председателем Гостелерадио СССР Сергеем Лапиным он намекнул мне, что фильм в свое время не понравился Андропову, который тогда возглавлял КГБ. Было ли это правдой? Не знаю. Но картину в следующий раз показали только в январе 1986 года, во время перестройки.
Сегодня в это верится с трудом, но даже «Иронию судьбы...» не хотели выпускать якобы «из-за пропаганды пьянства». Помню, как меня ругали за то, что я отправил Яковлева в пальто под душ. Говорили: это нереально, так не бывает. Выясняется, что бывает еще и не такое.
Но возникали и противоположные, я бы даже сказал, трагикомические ситуации. Практически все, кто был членом Комитета по государственным премиям, на обсуждении говорили про «Иронию судьбы...»: «Эта картина про похождения пьяного доктора нашему народу не нужна, мы не можем ее представить к государственной награде». А когда дошло до тайного голосования, то проголосовали за фильм. Е-ди-но-глас-но! Все эти чиновники жили по двойной морали.
А вот эту пикантную историю об «Иронии судьбы...» мне рассказал председатель Гостелерадио СССР Лапин. В начале декабря 1975 года на семинар в Доме творчества телевизионных работников в Софрино съехались со всей страны председатели партийных бюро республиканских, краевых и областных комитетов Гостелерадио. Он им послал для просмотра картину «Ирония судьбы...» и потом задал всего один вопрос: «Как вы считаете, можем ли мы показать «Иронию судьбы...» советскому народу?» В ответ раздалось дружное: «Нет! Нет! Нет!» Секретари партийных комитетов были единодушны. «А я, — рассказывал Лапин, — смотрю на них и улыбаюсь. Я-то с картиной уже успел познакомить Леонида Ильича и заручился его согласием». Вот так!»
«Признаюсь: клятву больше не снимать кино я давал несколько раз. Объясню почему. Во-первых, возраст. В таком возрасте большое кино никто не снимает. Во-вторых, я больше не хочу клянчить деньги на свои фильмы. Это унизительно и противно! Я, как и большинство населения нашей страны, не понимаю: почему режиссер, чьи фильмы били рекорды по посещаемости, должен ходить к банкирам и кланяться им в пояс? Раньше я ходил ко многим состоятельным людям, и всегда меня встречали под белы ручки, предлагали коньяк, чай-кофе. Обязательно говорили: «Я вырос на ваших фильмах!» Но денег не давали. И я каждый раз думал: «Если эти люди воспитывались на моих фильмах и выросло такое жадное поколение, то какое же дерьмо я ставил! Нет, больше просить не буду».
Поэтому еще после фильма «Ключ от спальни» я клятвенно обещал, что это последняя моя картина. Но нашлись деньги для фильма «Андерсен. Жизнь без любви», о котором я мечтал на протяжении многих лет, и я забыл про все свои клятвы.
Что же касается новой «Карнавальной ночи 2», то здесь случай особый. 28 декабря 2006 года исполнялось 50 лет, как на экраны страны вышел фильм «Карнавальная ночь». И руководство Первого канала предложило мне как-то отметить этот юбилей. Константин Эрнст сказал, что они готовы под это событие построить даже декорацию в павильоне. И меня осенило: а не снять ли в этих декорациях ремейк.
Надо сказать, что вообще-то я не любитель отмечать юбилеи своих фильмов, и никогда этим не занимался. Но чтобы режиссер спустя полвека делал ремейк своей собственной картины — я такого случая в мировой кинопрактике не знаю. Конечно, отказаться от этой затеи мне показалось верхом глупости. И я пустился в эту, иначе не скажешь, авантюру.
Посудите сами. В середине сентября было принято решение снимать. На все про все — от идеи до готового фильма — мне было отпущено 3 месяца и 10 дней, ведь Новый год не отодвинешь. Показ назначили на 1 января 2007 года, хотя у меня еще не было ни идеи, ни сценария, ни артистов... Головоломка!
Три месяца я спал по три часа в сутки. Буквально приходил после полуночи и сразу падал в постель замертво. В четыре уже просыпался, до семи лихорадочно придумывал новые сцены, как их снимать. В 7:30 выезжал на съемки. И так день за днем. 31 декабря пришел домой в девять вечера, закончив фильм. Уже в 12 часов дня 1 января картина шла по «ящику» на Дальний Восток. А вечером была премьера для европейской части страны. Естественно, после этой премьеры я в очередной раз «поклялся» — больше не снимать! Но потом опять, как говорится, бес попутал…»
Можно по-разному относиться к поздним фильмам Эльдара Рязанова — принято считать, что режиссеры, как спортсмены, имеют ограниченный ресурс. Но так или иначе, если бы в карьере любого режиссера случилась даже пара таких фильмов, какие снимал Рязанов в лучшие свои годы, ее можно было бы считать состоявшейся. Эльдар Александрович навеки остался в истории кино и в истории страны, пройдя с ней большую, насыщенную событиями жизнь и отразив ее так, как он умел, в своих прекрасных картинах. И накануне Нового годы мы не устаем вспоминать об этом вновь и вновь.
Подпишись на наш канал в Telegram