«В один из приездов в Ленинград Вертинского я зашла к нему за кулисы поздороваться. Он тогда как раз снимался на Киностудии Горького и знал, что ищут актрис для «Княжны Мери». Поэтому сказал мне: «Танечка, принесите фотографию, я передам ее на студию». И сдержал свое слово — таким образом состоялась моя серьезная работа в кино», — вспоминает народная артистка России Татьяна Пилецкая. Актриса-феномен, которая в свои 98 лет по-прежнему выходит на сцену театра «Балтийский дом».
— Татьяна Львовна, в вашей жизни происходили поистине невероятные события, вы были знакомы со многими выдающимися представителями российской культуры ХХ века. Достаточно сказать, что сам Петров-Водкин был вашим крестным!
— Я благодарна судьбе за эти встречи! Иначе как провидением это не назовешь. В 1920-е годы семья художника жила в Шувалове, где мой папа, Людвиг Урлауб, работал инженером в химической лаборатории Колецкого. Папа часто ходил в гости к Колецким, где и познакомился с Кузьмой Сергеевичем, и это знакомство переросло в большую дружбу.
В то время дач ни у кого не было, и наши семьи сняли домики на Сиверской — напротив друг друга. И вот в 1937 году, когда закончилось лето, мы решили: а почему бы нам не устроить домашний концерт? Дочь Кузьмы Сергеевича, Елена, прекрасно пела, дочь его ученика, Павла Голубятникова, Вера, замечательно читала стихи, ну а я танцевала!
После этого концерта Кузьма Сергеевич подошел к маме и сказал: «Кума, Татьяну надо отдать в балетное училище, смотри, как пляшет!» Мама послушалась и, когда начались приемные экзамены в Ленинградское хореографическое училище (ныне — Академия Русского балета имени Вагановой), привела меня туда. Причем я тогда не осознавала, что решается моя судьба. Нам надо было хлопать в ладоши, правильно уловив музыкальный ритм, и выполнить простые танцевальные движения. Через некоторое время вывесили списки зачисленных, и я нашла там свою фамилию. Маме, правда, сказали, что у девочки только ручки немного коротковаты, но в целом все хорошо.
— В то же время появился и ваш портрет кисти Петрова-Водкина?
— Верно, он чуть раньше обратился к моей маме: «Кума, хочу Татьяну нарисовать». Мама надела на меня летнее платьице, в руки я взяла куколку, которую папа привез мне ко дню рождения. Конечно, непоседливой девочке было очень трудно находиться в статичном положении, хотелось двигаться, прыгать, бегать. Я тогда не осознавала важность происходящего и масштаб личности художника, для меня это был просто хороший папин знакомый. Итогом его работы стал «Портрет Татули» (или «Девочка с куклой»), который сейчас находится в Эстонском художественном музее в Таллине.
— Те беззаботные годы быстро закончились...
— Я хорошо помню 22 июня 1941 года: в этот солнечный день отец пришел домой со свежей газетой, весь бледный, и сказал, что началась война. А уже
3 июля нас, юных балерин, отправили в эвакуацию. Мы тогда не понимали, сколько продлится наше общее несчастье, поэтому не взяли с собой теплых вещей. Поселили нас в глухом селе Полазна в Пермском крае. Слава Богу, нас окружали достойные люди, все помогали друг другу. Местные ребята, которые учились с нами в сельской школе в первую смену, оставляли нам, приходящим во вторую, внутри парты то картошечку, то луковку, то зубчик чеснока — таким образом подкармливая нас. В эвакуации я вела дневник с описанием своих подростковых переживаний и трудностей, с которыми приходилось сталкиваться.
«Петров-Водкин сказал маме: «Кума, Татьяну надо отдать в балетное училище, смотри, как пляшет!»
Мой отец почти всю блокаду прожил в Ленинграде, но в 1943 году его вызвали в милицию и заставили покинуть город, поскольку у него в графе «национальность» стояло «немец». Папу депортировали в город Краснотурьинск Свердловской области, где он пробыл долгих 15 лет. Вдумайтесь, 15 лет поломанной жизни, и только оптимизм и таланты моего отца позволили ему пережить эти годы. Он не сдался и даже организовал в Краснотурьинске драматический кружок.
— Очень необычно для химика!
— За эти годы он поставил много спектаклей, в некоторых из которых сам играл. Вообще папа был неординарной личностью: писал стихи, пел чудным баритоном. А еще рисовал — это наследственное, в немецкой династии Урлаубов было много профессиональных художников, самый знаменитый — Егор Урлауб — учился с Ильей Репиным в Императорской академии художеств. Этот дар унаследовала моя внучка — Елизавета. Помимо художников, у нас в роду были оптик, архитектор, поэт, предприниматели, артисты. Моя дочь Наталья переняла семейные способности к языкам и деловые качества — она работала в сфере туризма, объездила весь мир. Думаю, что играть аристократок мне тоже помогало мое происхождение.
А еще мой отец до войны очень увлекался фотоискусством, вел нашу семейную летопись в фотографиях. Он их не прятал, храня в открытых ящиках письменного стола. Жили мы в коммунальной квартире. И вот как-то раз, придя с работы, отец увидел, что весь двор покрыт какими-то бумажками. Оказалось, что соседский мальчик без спросу брал наши фотографии и запускал их в виде птичек и самолетиков из окна! Сколько же тогда погибло бесценных материалов…
— Как же вы жили, пока папа был в ссылке?
— Очень тяжело. После эвакуации, вернувшись в Ленинград, мы с мамой еле сводили концы с концами. А когда наступил момент получения паспорта, мы, помня о том, как пострадал папа, приняли решение написать в графе «национальность» «русская», а отчество поменять с Людвиговна на Львовна. До сих пор не по себе это вспоминать... Хотя мой отец, узнав об этом, обижаться не стал, он прекрасно понимал, почему мы так поступили.
— Удалось ли вам поработать по вашей первой профессии?
— Да, хотя очень скоро меня увлекло драматическое искусство и кинематограф. После войны я танцевала в Ленгосэстраде в ансамбле Роберта Гербека, а потом перешла в Театр музкомедии в кордебалет и танцевала там во всех оперетках, пока меня не пригласили в кино. Помог мне в этом коллега — Анатолий Королькевич, отнес мою фотографию на «Ленфильм» в актерский отдел киностудии. И вскоре я получила приглашение сниматься в «Золушке» — знаменитой картине Надежды Кошеверовой и Михаила Шапиро 1947 года. Конечно, еще ни в каких не в главных ролях, а в сцене танцев на балу.
— Как вы относитесь к колоризированной версии «Золушки»? Вам ведь звонили, интересовались цветом нарядов для этого проекта.
— В 40-е уже были картины в цвете, так что если режиссер считал нужным снимать фильм в черно-белом варианте, то современное раскрашивание — дело излишнее. Когда раскрашивали «Золушку», меня расспросили про костюмы главных героинь — Янины Жеймо и Фаины Раневской, ну и, конечно, про мой наряд. У меня было блестящее голубое платье, которое в итоге покрасили в розовый. Ерунда какая-то! Зачем только спрашивали?!
«Изменилось время, изменились люди и отношение к профессии... Сегодня кино легковесно, очередной сериальчик нужно снять очень быстро, какая уж тут работа над ролью»
— В фильме-биографии «Пирогов» того же 1947 года вы уже сыграли роль, которую вынесли в титры.
— А ведь такого могло и не быть. Меня изначально пригласили в эпизод играть наездницу. Надо признать, пришлось даже приврать, что я умею держаться в седле. Сказала об этом маме, а она в испуге: «Татка, ты с ума сошла, тебя же лошадь сбросит!» На что я ответила: «Мамочка, так нужно, а вдруг потом не будет предложений?» Пришла на студию, на меня надели красивый наряд, начались съемки, и тут я замечаю, что режиссер картины Григорий Козинцев как-то странно на меня смотрит, а потом говорит костюмерам: «Прикиньте-ка на нее одежду Дарьи Севастопольской». Я, конечно, опешила. «То, что нужно!» — воскликнул Григорий Михайлович, глядя на меня, облаченную в непримечательный костюм сестры милосердия. А у него на актеров был «глаз-ватерпас». Но я же совсем не умела говорить на камеру! Благо на съемках мне помогали студенты Григория Михайловича, которые тогда проходили у него практику: Станислав Ростоцкий, Эльдар Рязанов, Василий Катанян и другие. Поэтому роль в конце концов сложилась.
— И если Анатолий Королькевич помог вам попасть в «Золушку», то в «Княжну Мери» — сам Александр Вертинский!
— Ах, Александр Николаевич — это же мой любимый артист! Однажды одна мамина знакомая, давняя поклонница Вертинского, сказала мне: «Пойдем на концерт, не пожалеешь!» Мы пришли в капеллу и завороженно слушали его исполнение романсов. Я осталась в полнейшем восторге от этой музыкальной пантомимы, если можно так выразиться. А после концерта мамина приятельница повела меня за кулисы, где я познакомилась с Александром Николаевичем, мы даже немного пообщались. Он поинтересовался, чем я занимаюсь, и отметил: «Голубчик, с такой внешностью надо обязательно сниматься в кино!» С тех пор я не пропускала ни одного его концерта, знала весь репертуар. В один из приездов Вертинского в Ленинград я опять зашла к нему за кулисы поздороваться. Он тогда как раз снимался на Киностудии Горького и знал, что ищут актрис для «Княжны Мери» Исидора Анненского. Поэтому сказал мне: «Танечка, принесите фотографию, я передам ее на студию. Мне кажется, Вера — ваша роль». И он сдержал свое слово — таким образом состоялась моя серьезная работа в новой картине.
— Леонид Луков, режиссер фильма «Разные судьбы», тоже в то время работал на Киностудии имени Горького. Он вас там заметил?
— Этот большой и шумный человек часто заглядывал на съемки «Княжны Мери», сидел и почему-то все время пристально вглядывался в актеров. И в итоге предложил мне сниматься в его новом фильме, без проб. Дал сценарий, который сначала назывался «Знакомые судьбы». Для меня работа с Татьяной Конюховой, Георгием Юматовым, Юлианом Паничем и Бруно Фрейндлихом стала счастьем.
— В фильме ваша героиня «хищнически» ведет себя с композитором, которого играл Бруно Фрейндлих.
— Как же меня ругали наивные советские зрители! Дескать, как я могла увести героя Фрейндлиха у его жены?! Только потом я поняла, что эти отзывы были знаком признания — значит, я сумела найти необходимые краски для роли эгоистки Тани Огневой. Самое печальное, что после «Разных судеб» режиссеры, хоть и приглашали меня на пробы, утверждали редко — настолько сильно в их сознании закрепился образ отрицательной героини с испепеляющим взглядом. Было очень странно: в каждом киоске продавались мои фотокарточки, популярность огромная, а новых ролей почти нет…
С Бруно Артуровичем мы много раз встречались на творческих вечерах, на одном из них в честь его юбилея я прочитала строки собственного сочинения: «Бруно Артурыч, дорогой, романс вы пели мне однажды, он посвящен был мне одной, я быть партнершей вашей жажду!» А вот с Алисой Бруновной хоть и знакомы, но такой дружбы, как с ее отцом, у нас не сложилось.
— На съемках «Разных судеб» завязалась ваша дружба и с Юлианом Паничем.
— Хотя познакомились мы за пару лет до этого в Киеве. Юля тогда снимался в картине «Педагогическая поэма», я — в фильме «Мать». Мы и предположить не могли, что поработаем потом вместе в «Разных судьбах» и «О моем друге». Последний снимал режиссер Юрий Ерзинкян на «Арменфильме». В отличие от «Судеб...» здесь моя героиня преданно ждет любимого с фронта. Съемки, правда, запомнились несчастным случаем. Когда снимали эпизод, связанный с войной, пиротехник должен был по отмашке оператора произвести взрыв. У оператора для этого был флажок, которым он случайно махнул не вовремя: раздался взрыв, и Юлиана контузило. Но все обошлось благополучно — его экстренно доставили в больницу, оказав необходимую помощь.
— Сотрудничество с Леонидом Луковым продолжилось и в его картине о Гражданской войне «Олеко Дундич» 1958 года. Что вам помогало в подготовке к роли отважной Гали?
— Передо мной был образ моей прапрабабушки Луизы Графемус-Кессених — улан-девицы, воевавшей с Наполеоном, как и наша Надежда Дурова. Луиза потеряла на этой войне руку и была награждена Железным крестом за свои подвиги. А уже в мирное время, оставшись жить в России, купила знаменитый «Красный кабачок» на Петергофской дороге, а в Петербурге зимой держала танцкласс. Личность поистине легендарная. Эти и многие другие факты ее биографии я узнавала постепенно: в моменты, когда занятости в театре и кино оказывалось меньше, я шла в архивы, чтобы разыскать как можно больше сведений о судьбе моей удивительной родственницы.
Снимаясь в «Олеко Дундиче», я полностью окунулась в эпоху Гражданской войны, узнала многое от моих югославских коллег. Физически было непросто, но я быстро привыкла к условиям работы, тем более что уже была обучена верховой езде на съемках «Пирогова».
На «Олеко Дундиче» я познакомилась с Маргаритой Шумской, исполнительницей цыганских романсов, с которой мы стали подругами. Как-то раз она звонит мне и говорит: «У меня в ДК Ленсовета закончился концерт. Хочешь, заеду в гости? Но я не одна». Рита приехала, а с ней — красивый-красивый молодой человек. Но странно одетый — по-сценически ярко, в какой-то блестящей жилетке. Я тогда не знала, что Борис Агешин — артист пантомимы. В конце вечера, когда все собирались уходить, он попросил разрешения мне позвонить. И позвонил, причем довольно удачно — остался со мной на 45 счастливых лет. Мы стали супругами.
— С еще одним классиком той эпохи Яном Фридом у вас три картины: «Зеленая карета», «Прощание с Петербургом» и «Сильва».
— Да, это один из моих любимых режиссеров! В 1995 году он со своей женой Викторией Горшениной уехал в Германию, о чем мы очень сожалели — Фрид и его музыкальные фильмы были любимы миллионами... Помню, как в июне 2003 года мы полетели в Германию отмечать 95-летний юбилей Яна Борисовича в прекрасной компании — с Элиной Быстрицкой, Кларой Лучко, Людмилой Чурсиной и многими другими артистами. Когда юбиляр вышел на сцену, у меня сжалось сердце, так и хотелось воскликнуть: «Ну почему это происходит не у нас, зачем же вы уехали?!» Никогда так и не смогла понять этого шага. Всякий раз, когда выезжала за рубеж, меня уже через неделю тянуло домой, в родной Петербург.
Любимой картиной Яна Борисовича с моим участием я бы назвала «Сильву», где работала вместе с Павлом Кадочниковым. Он, безусловно, замечательный актер и партнер, а вот руководитель совершенно никакой. Кадочников ведь одно время стоял во главе Студии киноактера при «Ленфильме»: его бросало то в одну сторону, то в другую, и в итоге он пробыл на руководящей должности недолго.
— Получается, вы не испытывали особого трепета перед заграничными поездками и знакомствами со звездами мирового кино?
— Конечно, на фестивалях всегда было приятно предстать во всем блеске. Но самыми запоминающимися были случаи, когда зарубежные актеры сами приезжали к нам. 70 лет назад в нашем маленьком Доме кино на Невском мне доверили приветствовать звезду Голливуда Гэри Купера, фильмы которого в то время шли в советских кинотеатрах. Я была еще совсем неопытной, мне нужно было собраться с чувствами, запомнить приветственный текст и вручить актеру цветы. И вот наступил этот знаменательный вечер, я на сцене дрожащим голосом объявляю господина Купера — и тут же раздается шквал аплодисментов. На сцену вышел импозантный, статный мужчина, я без ошибок произнесла текст, вручила цветы, а он в ответ пожал мне руку, очень крепко, можно сказать, благословляя меня на мои дальнейшие свершения в кино.
— Балет, кино… А как в вашей жизни появился театр?
— Опять же в мою судьбу вмешался случай. В 60-е стало меньше занятости в кино, вместо съемок — сплошные встречи со зрителями или концерты: мне казалось, я побывала во всех домах отдыха, техникумах и институтах. И вот однажды ко мне в Доме кино подошел директор Театра Ленинского комсомола, который ныне носит название «Балтийский дом», и неожиданно предложил: «Таня, а не хотите ли поработать у нас в театре?» Режиссер Иван Рассомахин как раз ставил спектакль «Человек со звезды», и актриса, репетировавшая роль, ушла из театра, — вот мне и предложили ее заменить. Причем по пьесе мне выпало сыграть аж четыре роли — медсестру, девушку из ресторана, мотогонщицу и пожилую женщину, ожидающую мужа с войны. Ничего себе задачка для киноактрисы! Но мне помогали опытные партнеры. Спектакль шел на Малой сцене, поэтому было относительно комфортно решать новые для себя задачи.
Потом ко мне подошел главный режиссер театра Павел Хомский и сказал: «Таня, я ставлю «Сирано де Бержерака» и предлагаю вам роль Роксаны». Начались репетиции с исполнителем главной роли Петечкой Гориным. Вместе с Павлом Осиповичем они мне постоянно подсказывали, как правильно держаться на театральной сцене. Я же пришла «из киношки», где говорила чуть ли не полушепотом, а теперь нужно было, чтоб меня слышали на балконе театра с самой большой на тот момент сценой в Петербурге! Спектакль ждал успех: за 15 лет мы сыграли его 604 раза при неизменных аншлагах.
— Были случаи, когда приходилось бороться за роль?
— Мне очень хотелось сыграть Дженни в «Трехгрошовой опере» в постановке Меера Гершта. Прекрасная возможность и потанцевать, и попеть, ведь Бог мне все-таки дал голос, пусть и небольшой. Я знала эту роль наизусть, однако она досталась Люде Арининой. Тем не менее я дерзнула показаться Гершту, задав ему вопрос: «Почему не я играю эту роль?» На что он сделал паузу и сказал как отрезал: «Таня, играют лучшие». Слезы лились градом. Но потом Люда переехала в Москву, и эту роль я все-таки получила.
— С приходом в театр Геннадия Опоркова в вашей карьере произошли изменения…
— В 1971 году он стал главным режиссером и будто совсем не замечал меня как актрису: 10 лет я довольствовалась небольшими ролями, выходила на сцену все реже и реже, в отличие от его жены — Ларисы Малеванной. Однако когда в театр пришла Роза Абрамовна Сирота, я вновь почувствовала прилив творческой энергии. Она умела работать с актерами как никто другой — смогла меня раскрепостить, увлечь новым материалом. Однажды подошла ко мне с неожиданным предложением сыграть Хариту Огудалову в «Бесприданнице». После Ольги Пыжовой, чье исполнение в фильме 1936 года стало каноном, было очень страшно посягать на эту роль. Высказав Розе Абрамовне свои сомнения, я услышала одобряющие слова: «Ничего, надо начать работать, и все будет в порядке». Репетировали интенсивно, забывая про сон и перерывы на еду. Мы были очень увлечены, понимали друг друга с полуслова. Иногда даже с полувзгляда — если я смотрела на нее с мольбой, Роза Абрамовна говорила: «Все ясно, надо в буфет съесть котлетку».
Признаюсь, был непродолжительный период, когда я изменила своему театру, уйдя в 1990 году в только что открывшийся театр «Патриот». Получила интересный опыт, у меня была плотная занятость в репертуаре, но потом, подумав, я все-таки вернулась.
— Сейчас вы играете в «Балтийском доме», пребывая в статусе абсолютной примы петербургской сцены. А что вы думаете о современном театре и кино?
— Недавно созванивались с Олегом Басилашвили — по «Культуре» показывали нашу с ним «Невесту» 1956 года, как же нам приятно было вспомнить то время, прекрасный фильм, как мы готовились к съемкам, выверяя каждый жест, шлифуя каждую реплику.
Изменилось время, изменились люди и отношение к профессии... Сегодня кино легковесно, очередной сериальчик нужно снять очень быстро, какая уж тут работа над ролью. В 40-е мы начинали с массовки, с групповки, с маленького эпизодика, а сейчас фильмы выпускаются один за другим по конвейерному принципу в погоне за рейтингом, так и артисты — раз — и уже звезда. Хотя, конечно, я могу понять их желание сниматься как можно больше, ведь профессия актера — одна из тех, где хочется постоянно быть востребованным. Поэтому и я счастлива до сих пор выходить на сцену родного «Балтийского дома», и, может быть, мое имя еще появится в титрах новой картины!
Фамилия Пилецкая — не псевдоним актрисы. Первым ее супругом стал моряк-подводник, капитан 1-го ранга Константин Пилецкий. Брак был ранним — Татьяна пошла в загс в 18 лет. От Константина она родила дочку Наташу. Увы, после 15 лет совместной жизни этот брак распался. Вторым мужем Татьяны стал актер Вячеслав Тимошин, но через некоторое время пара также рассталась. Зато с третьим мужем Борисом Агешиным актриса прожила 45 лет, до самой его смерти в 2018 году.
Подпишись на наш канал в Telegram